Секретный агент S-25, или Обреченная любовь

— Еще ответишь за безобразие! — и внимательно оглядел соседний диван. И, вновь переходя на уверенный тон, прищурился и строго сказал: — Потеснитесь, не в театр пришли!

— Куда же тесниться? — заворчал Шатуновский. — У нас уже комплект, шесть человек…

— Вот ты, кучерявый, и потеснись! — зло отвечал Фрязев. — Для фронтовика обязан потесниться. Я за тебя кровь свою проливал, я экзамен на унтера сдал, а ты места уступать не желаешь. — И, просунув колено, отжал Шатуновского и затем втиснулся на скамейку.

Ударил колокол. Вдруг вагон вздрогнул, гонгом лязгнули буфера, колеса пришли в движение.

Все радостно загалдели:

— Поехали, слава богу! — и полезли в мешки доставать провизию, чекушки и полбутылки. Российская традиция свято соблюдалась — выпивать и жевать немедленно, едва паровоз даст третий гудок.

Поезд потащился мимо станционных построек.





* * *


Соколов глядел в мутное окно. Мимо плыла черная земля, по которой шли люди в промасленных костюмах — сцепщики, кондуктор с красным фонарем, тащилась с тяжеленным мешком за плечами краснолицая баба в пестром платке, осторожно вышагивал по шпалам мужчина в шапке пирожком и с кожаным портфелем.

Вагон миновал угольный склад, водокачку с громадной лужей — здесь заливали паровозные баки, — оставили позади платформы, груженные пушками, силуэты которых явственно проступали под грязным брезентом. Вот началась городская окраина: небольшие домишки с веселыми дымами, подымавшимися из труб, большие склады вдоль линии со стаями бездомных собак.

Соколов мысленно произнес: «Прощай, любимый город! Увижу ли еще тебя, пройдусь ли по твоим булыжным мостовым?» На сердце не было обычной легкости, душа томилась страшными предчувствиями.

И впрямь, впереди графа ждали смертельные испытания. И гений сыска не уклонился от опасностей, ибо понимал: великая Россия и государь ждут от него подвига.

…В это время в проходе появилась еще одна фигура, которой в нашей истории суждено играть некоторую роль.





Рядовой Факторович




Недоуменно озираясь, в проходе стоял тот самый человек с висячим носом и большими грустными глазами, на которого Фотий Фрязев прежде указывал Шлапаку. На грязный пол он явно садиться не желал, а места свободного не было. Кто-то из солдат предложил:

— Давай засуну тебя в ящик для фонарей, все равно пустой стоит.

Еврей меланхолично отвечал:

— От этого ужаса, что некуда деться, полезешь, как таракан, хоть в половую щель.

Солдат приподнял еврея, тот делал мучительные попытки, но забраться в ящик, расположенный под потолком, оказалось невозможным.

Солдаты наблюдали эту картину и зубоскалили:

— Эй, жидок, хочешь в ящике от немца спрятаться? Все равно найдет.

Соколову стало жалко человека — уж слишком несчастный вид был у него. Он пригласил:

— Идите сюда, мы потеснимся.

Еврей поклонился и вежливо сказал:

— Меня зовут Лейба Факторович. Спасибо за место, здесь, вижу, сидят приличные люди. Дай Бог вам каждый день кушать цимес, а вашим врагам пусть будет базедова болезнь. А то, что здесь тесно, так скажите мне, где теперь просторно? Этого не знает никто, даже ребе Пфефферминц.

— Кто? — удивился Бочкарев.

— Как, вы не знаете ребе Пфефферминца? — удивленно округлил рот Факторович. — Это знаменитый знаток Талмуда. Он развелся с молодой, красивой женой. Евреи возмутились: «Как это можно поступать? Такая замечательная жена!» Мудрый ребе поднял ногу: «Видите мой новый башмак? Чудно сшит, не так ли? Есть ли среди вас умный, что скажет: где башмак мне жмет, да так, что мои глаза на лоб выпирают? Вы молчите, потому что не знаете. Вот и с женой, вы не скажете, где мне жмет нестерпимо…»

Все рассмеялись, а Шатуновский стал лихорадочно царапать карандашом.





* * *



Бочкарев заботливо посмотрел на Соколова:

— Ваше благородие, Аполлинарий Николаевич! Хлебушка с колбаской желаете? Колбаска свежая, от самого Григорьева. Или сальца отрезать? Зашел на базар — шматок изрядный купил. Я жалованье за последний месяц не стал домой отправлять, сберег. Прикинул, дескать, самому понадобятся денежки. Так оно и вышло. А на станции сбегаю, кипяточку принесу…

— Ay меня шоколад и заварка из магазина Перлова, что на Мясницкой. Вот и перекусим. И в мешке тоже кое-что припасено… — отозвался Соколов.

Бочкарев расхохотался, весело потер короткие, почти квадратные ладошки:

— Эх, хорошо живем! Как народ говорит? Хлеб на стол, так и стол престол.

Шатуновский улыбнулся, обнажив длинные зубы:

— Простите, рядовой, я записываю народные выражения. Эта поговорка про хлеб — прекрасна. Вы где ее почерпнули?

— Не почерпнул, а дома так говорили.

— А вы какой губернии?

— Смоленской.

— Благодарю! — И Шатуновский стал быстро черкать в блокноте.

Солдаты, успевшие принять водочки, с интересом глядели на журналиста. Соколов сделал жест, как шпрех-шталмейстер в цирке, когда объявляет заезжую знаменитость:

— Герои фронта, вы имеете счастье лицезреть знаменитого на всю Европу и ее окрестности журналиста Шатуновского-Беспощадного. Он напишет о вас в газете, заметку прочтут в ваших деревнях и селах и месяц будут пить за здоровье героя. Поняли?

Солдаты весело зашумели:

— Как не понять? Эй, Беспощадный, про нас нацарапай, а мы тебе водочки нальем и разные происшествия расскажем.

Факторович, сидевший по соседству с Шатуновским, с интересом посмотрел на него:

— Шалом! Скажите, а вы чего-нибудь заплатите, если я вам случай расскажу, совершенно исключительный.

Шатуновский замялся:

— Ну, если очень интересный, тогда копеек десять…

Факторович вздохнул:

— С этого, конечно, дом не построишь, но это лучше, чем кирпич на голову. Так будьте известны, что в пассажирском купе сидит приличный господин и смотрит: пожилая крестьянка держит ребенка и все хочет засунуть ему в рот титьку. Господин видит это женское обвислое хозяйство, и его едва не тошнит. А тетка стращает ребенка: «Бери титьку, дрянь ты этакая! Ведь ты хочешь жрать? Ну смотри, я сейчас дяде дам — он это любит, все сожрет и тебе ни крошки не оставит».

Солдаты вновь рассмеялись. Факторович всем пришелся по душе. Улыбнулся и Шатуновский, пошарил в кармане, достал пятачок.

— Остальное за мной! — и тщательно записал анекдот.

Факторович был доволен собой. Тоном благодетеля произнес:

— Уверяю вам, что могу рассказать тысяч на двадцать ассигнациями, только, господин журналист, не забудьте ваш долг пять копеек вернуть, — ткнул пальцем в сторону клозета: — Уже очередь, сразу видно, что народ обвалился — воевать едет.

И снова солдаты прыснули смехом:

— Хоть евреец, а мужик свойский!..

Факторович принял серьезный вид:

— Во-первых, для своей беды я крещен в православной вере, поэтому отправили воевать. Во-вторых, если мне собирать с каждого из вас хоть по три копейки, так я радовался бы жизни с моею Ривой.

— Почему? — удивился Фрязев.

— Я бы сунул кому надо, и мне дали бы белый билет. А вот теперь еду как самый последний.

— Это ты, жидовская морда, срамно рассуждаешь. Долг каждого — не жалеть живота и все такое прочее, — строго произнес Фрязев.

— Факторович, вы такой остроумный, что вас обязательно направят служить писарем при штабе, — сказал Бочкарев.

— Об таком счастье можно только мечтать. А теперь еще один случай и для вас совершенно задаром. К врачу приходит еврей, которого замучили понос и отрыжка, но стесняется сказать прямо. Он говорит: «Господин доктор, у меня отрыгается и спереди и сзади!»

Солдаты заходились хохотом, Шатуновский без передыху царапал карандашиком, а Бочкарев мечтательно произнес:

— Вот скоро кончится война. Приеду домой, затоплю баню, пропарюсь, за стол сяду, жена моя Алена щей с бараниной поставит да пироги из печи вынет. Эх, хорошо! И никакой отрыжки.

Соколов подумал: «Какой славный русский человек. Совсем немного ему для счастья надо».