Разрушенная

– Я осталась с матерью. – Тон, которым она это сообщает, подсказывает: она говорит далеко не все. Но я не перебиваю. – Ребенок родился преждевременно – моя дорогая милая дочка. Она подарила мне радость всего на несколько дней, а потом умерла. – Голос Стеллы прерывается, и я не знаю, что сказать.

Повернувшись ко мне, она берет меня за руку.

– Потом, через несколько месяцев, мать принесла мне тебя. Ты была замечательной. И ты была моей. Я всегда любила тебя, Люси, и поэтому ты моя дочь. Неужели не понимаешь?

– Подожди минуту. Ты говоришь, что Астрид просто принесла тебе ребенка вместо умершего? Откуда?

– Честно, я не знаю. Полагаю, из интерната для сирот; как инспектор ИКН она за них отвечала. Я и не спрашивала. Не хотела, чтобы она забрала тебя у меня.

– До моего появления прошло несколько месяцев? И никто не заметил, что у тебя родился ребенок, потом умер, потом опять появился? А что насчет папы?

– Я же тебе сказала. Я была… в отъезде. У матери. Мы с твоим папой долго не виделись. Когда он наконец вернулся и увидел тебя, подумал, что ты наш ребенок; мы снова стали жить вместе. Я не рассказала ему правды.

Качаю головой:

– Как ты смогла так долго ему лгать?

– Пришлось. Мать грозила, что увезет тебя, если я проговорюсь. А через несколько лет сама стала меня к этому подталкивать. Потом наступил день, когда вы с Дэнни подслушали наш разговор об этом…

– Все выплыло наружу.

– Твой папа не смог с этим справиться, он ушел. Через несколько дней пропала ты. Мать вызнала, что ты в АПТ. Что он отдал тебя им. Знаю, ты не хочешь в это верить. Мать снова и снова пыталась тебя вернуть, но так и не смогла узнать точно, где тебя держат.

– Ты говоришь, что всегда любила меня как дочь. Почему же папа не смог с этим справиться? Ладно, он пережил потрясение, но я же осталась прежней. Той дочерью, которую он всегда любил. – Я в недоумении качаю головой.

– Может, ты и права. Возможно, он не захотел иметь никакого отношения к этой истории. – Она говорит с трудом, словно ей непривычно произносить такие слова, и на лице ее отражается внутренняя борьба. Ей тяжело допустить невиновность папы после того, как она столько лет винила его. И принять тот факт, как он умер. – Какое это теперь имеет значение?

– Для меня имеет. – Глаза наполняются слезами, и я трясу головой.

– Слишком много всего и сразу. Мне жаль, что ты ничего не знала. Я…

– Дело не только в этом. Мне кажется, я помню, что произошло в тот день. Когда я пропала.

Стелла остается неподвижной и молчит.

– Под подушкой оказалась записка отца, в которой он назначал встречу у Каслригга. В обеденный перерыв я пошла туда, но его на месте не оказалось. Появился другой человек, из АПТ, и сказал, что папа послал его за мной. Но когда мы туда приехали, его там не было. Я не видела его два года, пока он не попытался вызволить меня.

Лицо ее становится жестким и злым.

– Нет, погоди, – прошу я. – Это не означает, что он написал записку. Может быть, они ее подделали.

– Но как они положили записку под твою подушку? Или как узнали, что Каслригг – то самое место, куда вы с папой ходите, если не он им рассказал?

Пожимаю плечами:

– Не знаю. Не хочу в это верить. Не могу.

Стелла пытается побороть свою злость:

– Послушай. Что бы там ни случилось, он все же попытался спасти тебя, правильно?

– Поэтому он погиб.

– Он погиб, стараясь выглядеть героем. – В ее глазах невысказанная обида, из-за которой она не может простить папу, пусть даже он не сыграл в моем исчезновении решающую роль. Он потерпел поражение.

Мы разговариваем еще немного, потом я делаю вид, что засыпаю, и она уходит. Остаюсь в темноте одна и смотрю в стену.

Вот все и вернулось, словно я опять Зачищенная. Снова не знаю, кто я. Ни родителей, ни места, где родилась. Даже имени нет, которое принадлежало бы только мне. Люси Ховарт или Люси Коннор – какая разница, если это имя умершего ребенка.

Я онемела.

Вокруг пустота.





Глава 20




– Присаживайся, – приглашает миссис Медуэй, и я располагаюсь за столом. Она запирает дверь. – Райли, тебе понравилась неделя, проведенная в нашей школе?


– Да, благодарю, – отвечаю я, стараясь ради нее находиться «здесь и сейчас», хотя большую часть дня мне этого не удавалось.

Она вздыхает.

– Даже не знаю, что с тобой делать, дорогая. Отделение ИЗО обеими руками за то, чтобы ты стала одной из наших обучающихся: ты произвела на них очень хорошее впечатление. Просто потрясающее. Но все не так уж просто. Дело вот в чем: если мы примем тебя, то в течение года тебе придется работать во всех классах и возрастных группах школы.

– Простите. В последние дни я сама не своя. – Может ли быть иначе, когда не знаешь, кто ты?

– Понимаю, должно быть, тебя тревожит судьба твоей подруги, Мэдисон. Или что-то еще?

Меня смущает упоминание Мэдисон; здесь не принято говорить о тех, кого забрали лордеры. Но в ее лице искренняя забота, участие. Никакой угрозы не ощущается. Насколько честной мне можно быть?

Я колеблюсь:

– Строго между нами?

– Конечно.

– Недавно мне стало известно, что я – приемный ребенок. Это потрясло меня. – Никогда еще я не говорила так откровенно.

– О, понимаю.

– Хотела узнать, нельзя ли устроиться на преподавательскую работу в какой-нибудь приют.

– Раньше можно было. – Она слегка хмурится, покачивает головой. – Ближайший к нам – Камберлендский детский дом; мы посылали туда учителей по ротации. Но несколько лет назад они наняли собственных. Полностью отказались от наших услуг. Я могла бы поинтересоваться. – Она в нерешительности. – Не знаю, что там сейчас происходит. Может оказаться, что это не лучшее место для тебя.

– Почему?

– Детский дом изолирован, зажат в долине между гор, на мили вокруг ничего, кроме нескольких ферм, и работающие там никогда не появляются в городе. – Она встряхивается. – Давай оставим этот разговор, хорошо? Итак, что же нам с тобой делать? – Открывает нетбук, секунду смотрит на экран, потом касается пальцем и поднимает взгляд. – Все. Я рекомендую тебя на прием обучения в нашу школу. Если остановишь свой выбор на нас, вопрос улажен. Но не принимай решения, пока не пройдешь испытания в других местах.

Удивленно смотрю на нее:

– Спасибо.

– Райли, я иду с тобой на определенный риск. К нашей ответственности за каждого порученного нам ребенка, каждого учащегося я отношусь очень и очень серьезно. Никаких прогулов, какова бы ни была причина; каждый ребенок пересчитывается.

– Понимаю.

– Теперь иди. Принимай решение; в любом случае желаю тебе всего самого лучшего.

– Спасибо, – говорю я еще раз, чувствуя, как сжимается горло.

Она даже не знает, кто я и что, но хочет дать мне шанс. У двери задерживаюсь.

Она поднимает глаза:

– Что-нибудь еще?

Хочу сказать миссис Медуэй, что я – ее пропавшая ученица, Люси, та самая, о которой ей ничего не известно. Неужели тот случай до сих пор мучает ее? И все-таки я не совсем ее ученица.

– Нет, ничего. Спасибо еще раз. – И я выскакиваю за дверь.

Останавливаюсь возле Дискуссионного зала, где мы с Мэдисон встретились с Финли и отправились на восхождение к горе Кэтбеллз. Еще раньше я обратила внимание, что на стене здания в застекленных ящиках вывешены карты, и теперь внимательно рассматриваю их.

– Внутри есть еще карты, – звучит голос. От неожиданности я подпрыгиваю. У входа стоит Финли.

– Ты что там делаешь?

– Похоже, у меня недостаточно рабочее настроение, чтобы заниматься чем-то серьезным, поэтому дежурю здесь. – Он замолкает, оглядывается вокруг. – Есть новости?

Покачиваю головой.

– Подала объявление, теперь жду контакта, чтобы сообщить ее данные в ПБВ. Должно быть, уже скоро. Но сильно не надейся, – грустно добавляю я.

– Ну, и чем ты занята? Планируешь прогулку на выходные?

– Возможно.

– Я могу пойти с тобой?

– Посмотрим. Не спрашивай зачем, но я хочу побывать рядом с Камберлендским детским домом. Ты знаешь, где это?

– Нет. Но могу узнать. – Он жестом приглашает меня зайти, роется в атласах и находит нужную карту. – Раньше я там не бывал; это направление лежит в стороне от главного маршрута. Но неплохо будет забраться подальше и повыше от всех и всего.

– Согласна. Я того же мнения. Можно оставить между нами, куда мы собираемся?