Распятые любовью

– Что ты говоришь? А я к сожалению смотрела только фильм, кстати, его недавно сняли. Не смотрел?

– Нет! – замотал я головой. – Я только спектакль.

– Ну и прекрасно, я тоже очень люблю театр, что ты смотрел в последний раз?

Мне показалось. Она раскусила во мне липового театрала и теперь просто издевалась надо мной. Но я ведь тоже не лыком шит, взял и ляпнул:

– Последний раз я смотрел балет «Лебединое озеро» в Москве, в Большом театре.

Виолетта ахнула:

– Ты был в Большом театре?

– И не раз! – я пошёл ва-банк.

– А я пока только мечтаю, – грустно ответила Виола.

– Ну, так, значит, нам есть к чему стремиться! На каникулах съездим. Ты в каком классе учишься?

– В десятом, – вздохнула девушка, – летом я буду поступать в ВУЗ…

К этому времени мы подошли к её подъезду.

– Ты здесь живёшь? – спросил я. – В какой квартире?

– В гости, что ли собрался? – улыбнулась она.

– А вдруг письмо захочу написать, – нашёлся я.

Расстались мы на приятной ноте, как оказалось, Виола была не против подружиться со мной.



* * *



Дружили мы два месяца. Я даже успел познакомиться с её родителями и побывал в гостях в качестве молодого человека их дочери. Праздновали день рождения её младшего брата.

Я вспомнил, как в свой десятилетний юбилей получил нагоняй от отца. Возвращаясь из школы, мы зашли к моему школьному товарищу сыграть партейку-другую в шахматы. Ну, и сыграли. Вернулся я домой уже под вечер, а если быть точным, то под ночь. Это каким же нужно быть беззаботным, чтобы забыть о своём юбилее в день юбилея. Взрослые так не умеют.

Хорошо мне повезло в тот день, всё-таки день рождения, а так бы ремень не запылился. Как оказалось, меня в тот день ждали дома не только родители, но ещё тётя с дядей, бабушка с дедушкой по материнской линии, двоюродная сестра, соседи. К моему возвращению за столом остались только соседи. Остальные гости расстроенные, со слов отца, разъехались по домом. Откровенно говоря, расстроились они зря, поскольку все гости получили то, что хотели. Подарков, о которых я мечтал, никто не оставил, на моей кровати лежали открытки с дежурными поздравлениями и пожеланиями учиться только на «пять» и какие-то свёртки со всякой чепухой. Ну, как можно назвать папку для нот, к примеру или плёнку с диафильмом, словно его не показывают по телевизору, но всё равно для начала нужно подарить фильмоскоп, а потом уже плёнки приносить. Я всё проверил и, не обнаружив ни одной стоящей вещи, завалился спать. Юбилей юбилеем, а завтра с утра снова в школу.

Спустя столько лет, мне сложно описать, какие чувства тогда завладели мной, и что могло из всего этого выйти. Мне казалось, это настоящая любовь, я даже наивно полагал, что, наконец-то, избавился от своей гомосексуальной зависимости. Так гордился, что у меня есть девушка, я нарочно приводил её иногда в нашу столовую на первом этаже, чтобы все видели, какая у Бориса Филатова подружка. Знакомые по вечерам заходили ко мне в комнату и выражали восхищение красотой моей девушки. Казалось, я был счастлив. Бывая у неё дома, я слушал её музыку и наслаждаться её игрой на скрипке, её действительно удавалось это делать великолепно и мастерски. Я часто просил её исполнить мою любимую композицию, которую я виртуозно исполнял, да и до сих пор могу исполнить, – полонез Огинского «Прощание с Родиной». Как оказалось, это было не прощание с Родиной, а прощание с моей принцессой. Постепенное, спокойное, но неуклонное.

Что меня радовало во всей этой истории, я невероятно возбуждался от её глаз, губ, рук, запаха, даже одежды. Мне казалось, что ещё чуть-чуть, и я навсегда отрекусь от своей гомосексуальной сущности.

Боже мой! Какая же наивность! До моего знакомства в армии с лейтенантом, рассказавшем мне о Чайковском и его женитьбе оставалось несколько лет. И только тогда я узнаю, что «ничего нет бесплоднее, как хотеть быть не тем, чем я есть по своей природе». Задолго до моего рождения Пётр Ильич сказал это обо мне.

Но вернёмся к моей принцессе. Долго я ходил вокруг да около, намекал, вздыхал, говорил прямо и, наконец, заманил Виолетту к себе в общежитие. Начало было превосходным, мы целовались, обнимались, даже лежали на кровати. Она была не против всех этих, так называемых предварительных ласок. Но ведь предварительными они называются неслучайно. На то они и предварительные, чтобы потом последовало продолжение, как я надеялся, безудержное, сумасшедшее, неистовое. После того, как мои яйца можно было использовать в качестве колокольчиков, я осторожно перешёл к более решительным действиям. И более решительные действия тоже не смутили мою гостью. Но! Через платье и юбку – пожалуйста, гладь, целуй, обнимай, тискай. Это не Олеся с Лагерной улицы. Та, наверное, и сейчас, не задумываясь, сняла бы трусики по первой просьбе. Виолетта же довела меня до исступления. Я не выдержал и спросил:

– Ты девственница?

– Да, а ты сомневался? – она неодобрительно взглянула на меня.

– Ну, а ты могла предупредить? – что же я так мучаюсь.

– Мучаешься? – изумлённо спросила девушка.

– Ну, конечно, – усмехнулся я и добавил: – Разве ты не знаешь, что перевозбудившись, парни страдают от боли в… Ну, внизу.

– Первый раз слышу, – недоуменно произнесла она. – я в этих вопросах ничего не понимаю.

Я заметил, что у неё на ресницах блеснули слёзы. Видимо, мои объяснения ей показались грубоватыми.

– Ну, что ты, Виола, – бросился я успокаивать её. – Прости, милая, я не хотел тебя обидеть.

Она молчала, через некоторое время всхлипнула.

– Скажи, Боря, почему всем парням нужно только одно? Обязательно залезть под юбку и сделать нехорошее дело.

Я посмотрел на неё и улыбнулся.

– Что смешного я спросила? – раздражённо воскликнула принцесса.


– Понимаешь, Виолетта, – на правах бывалого начал я. – Это жизнь, и никуда от этого не деться. Рано или поздно все люди начинают этим заниматься. Но, поверь мне, это сказочное удовольствие несравнимое ни с чем. Ты извини меня, я думал, что у тебя уже были парни.

Я заметил, как она вспыхнула.

– А у тебя уже были дев… женщины? – не поднимая глаз. Спросила Виолетта.

– Да, одна, – не моргнув глазом соврал я.

– А из-за чего расстались?

– Не сошлись характерами, – ляпнул я первое пришедшее в голову объяснение.

– Так разве бывает?

Я смотрел на Виолу и понимал, что передо мной ребёнок, просто похожий на взрослую девушку.

После этого случая наши отношения пошли на спад. Мы встречались, обнимались, целовались, но, целуя Виолу, я всё чаще и чаще представлял Георгия, его поцелуи были более сладкими и горячими.

Однажды я решил протестировать свою скрипачку и на очередном свидании рассказал ей вымышленную историю.

Ты представляешь, Виол, – начал я, – у меня сегодня товарища арестовали.

– Что он натворил? – вздёрнула брови девушка.

– Поймали с другим парнем, они оказались гомосексуалистами.

– Это те, кто как женщины? – спросила она.

– Да нет, они выглядят как настоящие мужики, только занимаются друг с другом сексом.

– Какой ужас! – воскликнула она и прикрыла рот. – Маньяки?

– Нет, не маньяки, просто гомосексуалисты.

– А кто же они? Конечно, маньяки. Такие и подъезде прибьют, не задумываясь.

Я ещё решил немного пошутить и сказал:

– Ну, девушек они точно н тронут, они их не интересуют.

– Как знать, – возразила некогда моя принцесса, – в любом случае, они психически ненормальные люди. Кто знает, что у них на уме.

Всё понятно с вами, девушка. На следующий день я позвонил её домой и сказал, что улетаю от завода в командировку на месяц. Мне показалось, что она всё поняла. Не в смысле о моих наклонностях. А о том, что я охладел к ней.

– Счастливой дороги, – пожелала она мне. – Прилетай поскорее.

Я лечу по сей день.



Глава 11



Я позвонил Владимиру, объяснил ситуацию с Антоном, предупредив, что превысил свои полномочия и принял его в качестве так называемого субквартиранта. Уверен, что и без предупреждения Копытин не сказал бы мне ни единого слова против, но правила приличия всё же не позволили мне промолчать.

– Да сам решай, – ответил Владимир. – Только будь внимательнее, чтобы не нарвался на аферистов, а то оставят без копейки денег. Не всем молодым сегодня можно доверять, хотя, думаю, сам разберёшься, не маленький.

Копытин был во всех отношениях человек необычный. Но, как он сам признавался, с людьми сходился всегда с трудом. Не то, чтобы у него был скверный характер, нет, в этом вопросе как раз всё было отлично, просто редко кого мог назвать другом. У нас же это произошло как-то очень легко, можно сказать, без сучка, без задоринки. Я однажды не удержался и спросил у него:

– Володь, почему ты так легко принял меня в друзья.

– Я и сам не знаю, – рассмеялся Копытин, – наверное, потому, что ты похож на собаку.

– Ничего себе, комплимент, – удивлённо воскликнул я. – В каком смысле?

– Только без обид, – похлопал он меня по плечу и добавил: – понимаешь, Боря, собака она ведь по жизни не предатель, она умеет дружить, и даже если разорвёт в клочья твои тапки, то не из-за подлости, а от неиссякаемой любви к тебе, к человеку-другу.

Я не стал вдаваться в подробности этой собачьей теории, просто понял, что Копытин считает меня своим настоящим другом, а для меня это было словно подарком судьбы, тем боле, что он знал о моём так называемом (по российским меркам) «недуге». Кстати, это больше всего и удивляло. Обычно у нас чураются всяких там гомосеков и извращенцев, а тут отъявленный гетеросексуал дружит с человеком нетрадиционной сексуальной ориентации. Не каждый так сможет. Возможно, причина крылась в том, что интеллектом Владимир владел необыкновенным. Он не мог судить о способности дружить по-настоящему по сексуальным предпочтениям человека, чем часто грешат многие люди.

Копытин приехал на следующей неделе. Мы накануне вечером договорились встретиться на даче. Антон уехал по своим делам, обещал к ночи вернуться. Владимир приехал с ночёвкой: «Подышу свежим воздухом!».