Путешествие к Арктуру

— Пусть дитя направит свою волю на поле битвы и выберет тот пол, который пожелает.

— Конечно же, ты захочешь быть мальчиком? — настойчиво спросила моя мать.

— Тогда я убью твою дочь, а это будет преступление.

Что-то в моем голосе заинтересовало Брудвиола.

— Эти слова не эгоистичны, но великодушны. Значит, их произнес мужчина, и тревожиться больше не о чем. Прежде чем вы доберетесь домой, дитя станет мальчиком.

Отец скрылся за деревьями. Мать низко склонилась перед Брудвиолом и простояла так минут десять, а он все это время ласково смотрел на нее.

Я слышал, что вскоре после этого Элппейн стал ежедневно озарять ту землю на несколько часов. Брудвиол затосковал и умер.

Его пророчество сбылось: не успели мы добраться до дома, как я познал смысл стыда. Но впоследствии я часто размышлял о его словах, пытаясь постичь собственную природу, и пришел к выводу, что, даже будучи мудрейшим из людей, в данном случае он ошибся. Между мной и моей сестрой-близнецом, заключенными в одном теле, никогда не было вражды; инстинктивное почтение к жизни удерживало нас от борьбы за существование. Она обладала более сильным характером и пожертвовала собой — пусть и неосознанно — ради меня.

Осознав это, я дал обет никогда не употреблять в пищу и не уничтожать что-либо, в чем теплится жизнь, и сдержал его.

Когда я был еще юным, мой отец умер. Мать скончалась следом за ним, и я ненавидел воспоминания, связанные с родными местами, а потому решил отправиться на родину матери, где, как она часто говорила мне, природа была священной и нетронутой.

Одним жарким утром я оказался возле Дороги Формирующего. Ее так называют потому, что когда-то Формирующий прошел по ней, либо потому, что она обладает большим значением. Это естественная насыпь длиной двадцать миль, которая соединяет горы, граничащие с моей родиной, и Ифдоун Марест. Внизу лежит долина, на глубине от восьми до десяти тысяч футов, с ужасными обрывами по обеим сторонам. Ширина насыпи в большинстве мест не превышает фута. Она идет с севера на юг. Долина по правую руку от меня была погружена в тень, по левую — сверкала росой на солнце. Я опасливо преодолел несколько миль по этому ненадежному пути. Далеко на востоке долину замыкало высокое плато, соединявшее две горных цепи и по высоте превосходившее самые величественные пики. Оно называется плато Сэнт. Я никогда там не был, но слышал два любопытных факта касательно его обитателей. Во-первых, у них нет женщин; во‑вторых, они заядлые путешественники, однако никогда не перенимают привычек людей, с которыми живут.

Вскоре у меня закружилась голова, и я лег и долго лежал, вцепившись обеими руками в края тропы и уставившись в землю широко распахнутыми глазами. Когда дурнота прошла, я почувствовал себя другим человеком, самоуверенным и веселым. Где-то на середине пути я заметил далекую фигуру, идущую мне навстречу. Она вновь вселила в мое сердце страх, потому что я не знал, как нам разминуться. Однако я медленно зашагал дальше и, когда мы достаточно сблизились, узнал путника. Это был Слофорк, так называемый чародей. Я никогда прежде его не встречал, но мне были знакомы его черты. Он был цвета яркого гуммигута и обладал очень длинным носом, напоминавшим хобот, который казался полезным органом, но не добавлял своему владельцу красоты в моем понимании. Слофорка прозвали «чародеем» за удивительную способность отращивать конечности и органы. Говорили, что однажды вечером он медленно отрезал себе ногу тупым камнем, а потом два дня провел в агонии, отращивая новую. Его не считали особо мудрым, однако с ним случались периодические вспышки прозорливости и отваги, резко выделявшие его из числа соплеменников.

Мы сели лицом друг к другу, на расстоянии около двух ярдов.

— Кто из нас по кому пройдет? — спросил Слофорк. Он был спокоен, как летний день, но моей юной натуре мерещились скрытые ужасы. Я улыбнулся, однако не пожелал смириться с унижением. И потому мы немало минут просидели в доброжелательном молчании.

— Что сильнее Удовольствия? — внезапно спросил он.

Я был в том возрасте, когда желаешь, чтобы тебя сочли достойным любого вызова, а потому, скрыв изумление, вступил в беседу, словно ради нее мы и встретились.


— Боль, — ответил я, — потому что Боль заглушает Удовольствие.

— Что сильнее Боли?

Я задумался.

— Любовь. Потому что мы готовы разделить боль тех, кого любим.

— Но что сильнее Любви? — не унимался он.

— Ничто, Слофорк.

— А что есть Ничто?

— Это ты мне должен сказать.

— И скажу. Это мир Формирующего. Доброе дитя в этом мире познает удовольствие, боль и любовь — и получает награду. Но есть и другой мир, не принадлежащий Формирующему, и там ничего этого не знают, там царит другой порядок вещей. Тот мир мы зовем Ничто — однако это не Ничто, но Нечто.

Повисла пауза.

— Я слышал, — сказал я, — что ты умеешь отращивать и убирать органы.

— Этого мне недостаточно. Каждый орган рассказывает одну и ту же историю. Я хочу слышать разные истории.

— Верно ли говорят люди, что твоя мудрость нарастает и убывает, подобно приливу?

— Верно, — ответил Слофорк. — Но те, от кого ты это слышал, не упомянули, что всегда путают прилив с отливом.

Вы прочитали книгу в ознакомительном фрагменте.
Купить недорого с доставкой можно здесь