Путь в террор

– Поживем – увидим.

– Ну, хорошо. Все же полагаю, что с неисправностью мы справимся, а пока не угодно ли отобедать?

– С удовольствием. Но…

– О ваших людях позаботятся.

– Благодарю, но это излишне. Их ждет обед в экипаже. Впрочем, как угодно.



Увы, но Нилов оказался провидцем. После того как закончился обед, слесаря смущенно доложили хозяевам, что, хотя и нашли причину неполадки, гарантировать, что она не случится вновь, не могут. Недавно присоединившийся к кузену и его гостю Петр Викторович только строго свел брови и велел работникам посмотреть еще. Лейтенант деликатно не вмешивался, а Барановский-младший с досадой подумал, что навестить Будищева еще раз все же придется.

Найти только что открывшуюся мастерскую оказалось делом несложным. Благо находилась она недалеко, а адрес ему подсказали доброжелатели. Расположилась она в подвале ничем ни примечательного доходного дома, расположенного на самой границе между чистыми кварталами и мастеровыми слободками.

Спустившись по лестнице, инженер оказался в довольно просторном помещении, сплошь заставленном ящиками. Другим минусом было слабое освещение от маленьких окошек под низкими потолками. Из-за одной из стопок ящиков явственно доносился какой-то шорох, но сразу было непонятно, кто там шуршит, человек или крысы.

– Есть кто живой? – громко осведомился Барановский.

– Чего изволите? – как черт из табакерки выскочил мальчишка с большой отверткой в руке.

– Мне бы Дмитрия Будищева.

– Ой, это вы? – признал бывшего хозяина ученик.

– Да. А ты, кажется, Трифонов, Семен?

– Ага.

– И как твое самочувствие, ты ведь в больнице был?

– Благодарствую, Владимир Степанович. Благодарение Господу, хорошо уже все!

– Ну, что же, замечательно. Но я хотел увидеть твоего нынешнего хозяина.

– Дмитрий Николаевич в газету пошли.

– Зачем?

– Известно зачем, – рассудительно отвечал мальчишка. – Рекламу заказывать!

– Вот как? Досадно. Я желал бы с ним переговорить.

– Так нету его, – развел руками Семка.

– Это я уже понял, но ты передашь, что я приходил?

– Непременно. Я завсегда ему передаю, как кто-то приходит. Жалко только, грамоты не знаю, чтобы записывать.

– Что записывать?

– Так адреса заказчиков, пожелания всякие, ну и разное там…

– И что, много клиентов?

– Нет пока, но троим уже поставили, а двоим завтрева будем ставить.

– Ставить что?

– Так звонки елестрические!

– Может гальванические?

– Нет, Митька, ой, то есть Дмитрий Николаевич говорит, что эдак не правильно, а надоть – елестрические, вот!

– Тогда, может быть, электрические?

– Ага, они самые!

– Слушай, Семен, а где Будищев сейчас живет?

– Так здесь мы с ним и проживаем, – развел руками ученик. – И столуемся тут же.


– И кто же вам готовит?

– Так Дмитрий Николаевич на все руки мастер. И звонок придумать, и кашу сварить.

– А спите тоже тут?

– Ага, – ответил мальчишка и насупился.

Дело в том, что тут он немного слукавил. Сам он ночевал, действительно, в подвале, а вот с Дмитрием это случалось не всегда. К примеру, вчера они ставил звонок вдовой купчихе, и когда закончили, Дмитрий отослал его в мастерскую, а сам зачем-то задержался. Вернулся он уже под утро, усталый, но довольный как кот, обожравшийся соседской сметаны. Семке же было страшно спать в одиночестве, и потому он немного сердился на своего наставника и хозяина.

– И что же, вы вдвоем тут работаете?

– Да. Правда, Мить… ой… в общем, говорил, что надо набрать еще мальчишек.

– Отчего же именно мальчишек?

– Так легче молодых научить, чем старых переучивать, – гордо ответил ученик гальванера, явно повторяя чужие слова.



Что думает простой человек, когда слышит слова – «редакция газеты»? Наверняка ему в голову приходит вид большого присутственного места, где важные господа с очень умными лицами «делают макет», обсуждают «набор», и многие другие вещи с непонятными, но оттого еще более чарующими названиями. И именно благодаря их труду на свет появляются широкие, пахнущие свежей типографской краской листы бумаги, благодаря которым читающая публика узнает о важных новостях, политических событиях и чрезвычайных происшествиях.

Увы, редакция газеты «Петербургский вестник» весьма мало напоминала эту картину. Помещалась она в маленькой квартирке доходного дома из трех комнат, одну из которых занимал главный редактор, в другой корпели над работой его подчиненные, занимавшиеся макетом, а третья являла собой что-то среднее между прихожей и буфетом. Последнее обстоятельство было весьма важным, ибо с мелкими корреспондентами расплачивались прямо на месте, а гонораром служил бутерброд с ветчиной. Иногда, в качестве особого благорасположения редактора, к нему полагалась рюмка водки, но для этого надо было уж постараться!

Сегодня Николай Постников постарался и впервые был поощрен таким образом. Исполнявший роль буфетчика стенографист Сергей – неопределенного возраста тощий субъект с невероятно грязным воротничком, – священнодействуя, нацедил из штофа кристально прозрачной жидкости в стопку из мутного стекла и пододвинул ее только что принятому в штат журналисту.

Поскольку новоиспеченная «акула пера» последний раз ела еще вчера, протянутая за водкой рука явно подрагивала. Дождавшись, когда на блюдце с синей каймой и отщербленным краем окажется вожделенная закуска, Николай одним махом опрокинул хлебное вино в рот. Живительная влага факельным шествием прошествовала по иссушенной глотке и, попав в желудок, мгновенно воспламенила в нем жар.

– Эх, хорошо пошла, – крякнул от удовольствия Постников и тут же вцепился зубами в бутерброд. Хлеб, по правде говоря, был суховат, а ветчина не особо свежей, но все это было такой мелочью, так что молодой человек мгновенно расправился с закуской и обвел немногочисленных присутствующих победным взглядом.

– Поздравляю, коллега, – флегматично подал голос с дивана Ефим Нарышкин – один из немногих постоянных репортеров «Петербургского вестника».

– Благодарю!

– Перешли из «бутербродных корреспондентов» в «рюмочные»?

– То ли еще будет!

– Не сомневаюсь, – и не подумал скрывать свой скепсис Ефим Иванович.

Но обрадованному своей удачей Постникову не было дела до его ехидства. В последнее время ему и впрямь везло. Хотя началось все, говоря по совести, не особо хорошо и он попал в самую настоящую тюрьму, но потом все наладилось. Суд, перед которым он предстал за то, что влепил пощечину одному негодяю, неожиданно встал на его сторону и нашел, что пострадавший сам спровоцировал молодого человека на «оскорбление действием», и оттого штрафу назначил – самые пустяки.

Что еще более важно, хотя Николай и проиграл почти все свои вещи в карты сокамерникам, перед зерцалом[43] он появился все же прилично одетым. Дело было в том, что один из недавно освободившихся сидельцев, выйдя на свободу, ухитрился найти знакомых Постникова и рассказать им о его бедственном положении. Слава богу, те проявили настоящее сострадание и собрали с миру по нитке все необходимое, чтобы их товарищ смог прикрыть свою наготу.

С тех пор дела бывшего канцеляриста неожиданно пошли в гору. Во-первых, все знакомые, узнав о его злоключениях, не отвернулись от молодого человека, а сочли «страдальцем». Потому хотя бы первое время вопрос о хлебе насущном стоял перед ним не так остро. Во-вторых, свои впечатления о реалиях околотка он сумел правильно оформить и продать в газету как репортаж с места событий. Этот опус неожиданно понравился читателям, и Постников понял, что напал на золотую жилу. Еще вчера он был «бутербродным», сегодня стал «рюмочным», а то, что будет завтра – несомненно, превзойдет самые смелые ожидания!

– А кто был тот мастеровой, что принес весть о пропаже ваших вещей? – неожиданно поинтересовался Нарышкин.

– Да так, один знакомый, – неопределенно ответил Николай. – А что?

– Да так, – пожал плечами репортер. – Хорошо излагал, подлец! Даже я расчувствовался и пожертвовал для вас свои носки.

Говоря по совести, молодой коллега не слишком-то оценил данную жертву, ибо они были разного цвета и, скажем прямо, – не особо чистыми, но выглядеть неблагодарным ему не хотелось, и потому он сдержанно поблагодарил:

– Вы крайне выручили меня.

– Ну, что вы, какие пустяки, – благодушно ответил старший товарищ. – Вернуть только не забудьте!

Постников промолчал в ответ и с надеждой взглянул на Сергея, но стенографист уже запирал буфет на ключ. Тяжко вздохнув, надежда отечественной журналистики решил в очередной раз рассказать о человеке, с которым злодейка-судьба свела его в узилище. Тем более что такие рассказы в последнее время частенько заканчивались угощением. Надо сказать, что повествования эти с каждым разом расцвечивались новыми красками и становились все более драматичными.

– На самом деле, это не совсем обычный знакомый.

– Что вы говорите?

– О, если бы вам довелось узнать его так, как мне, вы бы, несомненно, восхитились его человеческими и боевыми качествами!

– Боевыми?

– Да! Именно! Видели бы вы, как он противостоял разбойникам, содержавшимся в нашей камере! На всякий каверзный вопрос у него был ответ. На каждую угрозу – своя. А уж как ловко он владел кулаками – это уж и вовсе не поддается описанию. Вообразите, он один управился с десятком «лацароне»[44], вздумавших напасть на него!

– Позвольте спросить, а где в этот момент были вы? – съехидствовал Ефим.

– Разумеется, бился плечом к плечу с ним! – возмутился таким плоским намеком Николай.

Надо сказать, что Нарышкин не очень нравился Постникову, особенно эта его претензия быть в родстве со своими аристократическими однофамильцами. Обычно подвыпив, он всем и каждому говорил, что принадлежит к побочной ветви этой знатной семьи[45], растерявшей за прошедшие века свои имения и жалованные грамоты. Разумеется, это был сущий вздор, и все об этом прекрасно знали. Так что пафос старого репортера был в высшей степени смешон, хотя никто пока что не решался сказать ему об этом вслух. Посему молодой человек не счел большим грехом немного приврать и принялся с жаром рассказывать о небывалом побоище, в котором ему, по его словам, довелось участвовать.