Позывной «Крест»

Инок и вправду дремал, пока наблюдал с пассажирского места за однообразным ландшафтом Сирийской пустыни. Отец Иеремей толкнул его в бок:

— Военная полиция, приготовь документы.

Небольшой блокпост с пикапом и двумя сирийскими военными выглядел несколько нелепо посреди песков, как люди без скафандров — где-то среди лунных кратеров.

— Аббас Джума, — прочитал молодой полицейский имя в паспорте отца Иеремея.

— Да, — поднял руку, словно для благословления, протоиерей, — это я.

— Вик-тор Лав-ров, — произнес по слогам полицейский в красном берете с золотой кокардой.

— Это он. — Отец Иеремей указал на своего спутника с серой бородой.

Полицейский несколько раз сличил фото безбородого украинца лет сорока пяти с бородатым мужчиной под пятьдесят.

— Куда направляетесь? — спросил полицейский постарше.

— В Ад-Давву, — ответил отец Иеремей, — на нефтяное месторождение Хайян, у нас есть документы.

— Хайян, — задумчиво повторил полицейский и взял направление на инженерию нефтяного оборудования.

Через минуту пассажир и водитель внедорожника стояли, уперев руки в кузов и широко расставив ноги. Молодой полицейский ощупывал их куртки и штаны, похлопывал по бокам и бедрам.

— У них просто мания какая-то — обыскивать, — пробурчал еле слышно отец Иеремей, утешая Лаврова. — Они ничего не найдут и отпустят.

Затем полицейские осмотрели пустой открытый кузов «Тойоты» и личные вещи пассажира и водителя. В тактическом рюкзаке Виктора обнаружили черный камень правильной формы размером с древний кирпич-плинфу.

— Что это? — спросил полицейский постарше. — Магнитная мина?

— Это вулканическое стекло, называется обсидиан, — пояснил Лавров.

— Все в порядке, — заверил отец Иеремей полицейского. — Это камень, обычный камень, для украинцев это нормально — возить с собой камень с родины, на удачу.

— На вид как шпионский контейнер, — повертел плинфу в руках полицейский.

— Не надо делать из мухи слона. Она потом не сможет улететь, — шутливо укорил его отец Иеремей.

— Это запрещено! — сказал полицейский, потрясая обсидианом у своего уха.

— Это цельный камень, он не раскрывается, как коробочка, — увещевал его Виктор.

— Друзья, это нормально, в Украине у каждого, кто отправляется в путь, есть такие камни. Они есть у туристов, они есть у студентов по обмену, они есть у летчиков и моряков, у инженеров нефтеоборудования, есть… еще у кого-нибудь. — Отец Иеремей потрепал по плечу Лаврова, чтобы тот тоже что-нибудь сказал.

— Это обычный камень, — еще раз повторил Виктор. — Не магнитная мина, не шпионский контейнер, это камень из вымостки возле памятника киевского святого Николая Святоши, ну, знаете, чтобы находиться под его защитой в дороге. Традиция такая.

— Традиция? — удивился отец Иеремей. — Выламывать камни из вымостки возле памятника святому? Ты перегрелся на солнце?

— Народный фольклор. — Лавров нарочно выразился плеоназмом, но именно намеренное дублирование смысла лучше доходит до полицейских, как «бесплатный подарок» например.

— Украинский? — уточнил полицейский.

— Да, — подтвердил отец Иеремей и развел руками, мол, что с этих украинцев взять?

Полицейские не пропустили их по дороге, сказали, что дальше территория находится под контролем вооруженных сил Сирии и гражданским находиться там запрещено. Пришлось возвращаться, но когда они отъехали на достаточное расстояние, такое, что их не стало видно даже в полицейский бинокль, «Тойота» свернула с трассы в пустыню на юг, а через несколько десятков километров они снова взяли курс на Пальмиру. Отец Иеремей устал рулить по бездорожью, и Виктор сменил его, когда стемнело. Фары они не включали, чтобы свет не выдал передвижения машины по пустыне.

— Украинцы не возят с собой камни, — сказал Виктор, заметив, что его спутник вот-вот задремлет. — Но я вожу. Камень и вправду непростой: он из могилы Иисуса, находился у него под головой. Это египетский обычай — класть покойному в могилу вулканическое стекло. Египтяне верили, что черный обсидиан помогает умершему в царстве Осириса. Когда иудеи вернулись из египетского плена, они вынесли оттуда и некоторые египетские обычаи. Вот почему Иисусу положили под голову этот камень. И теперь он говорит со мной голосом Иисуса.

— Этот камень говорит голосом Иисуса? — недоверчиво переспросил отец Иеремей.

— Да, — подтвердил Виктор, правой рукой нашарил и достал плинфу из рюкзака. — Только на арамейском или древнегреческом. Я советуюсь с ним в трудных обстоятельствах.

Отец Иеремей легко читал людей. По глазам, по губам, по движению рук. Но вот появился украинский инок, и протоиерей понял, что эта «книга» написана на языке, которого он не знает.

— А ты говоришь по-арамейски и понимаешь древнегреческий? — еще больше удивился отец Иеремей.

— Чаще со словарем, — признался Лавров. — Но ты ведь из Маалюли, значит, сможешь с Ним поговорить на Его родном языке. Откинь спинку сиденья и положи камень под голову. Придумай вопрос, и ответ Иисус произнесет у тебя в голове.

Отец Иеремей так и сделал. Потом попросил остановить машину и перешел на заднее сиденье. Он восторженно восклицал что-то сзади, Лавров понимающе улыбался. Наконец сириец затих.

— Эй! Ты там уснул, что ли? — возмутился украинец.

— Не мешай нам, пожалуйста! — отозвался отец Иеремей. — Я разговариваю с Богом.


— Ладно, напомни мне только, сегодня воскресенье?

— Да, шестнадцатое августа.

— Окей!

«Ну, мой окей Всевышний точно не поймет», — усмехнулся про себя Виктор.

Свет звезд разрезал небо над пустыней на ромбы, квадраты, круги, треугольники. В этих фигурах мелькали какие-то ангелы, пили вино и ранили крылья о каменистые взгорья. Протекторы колес исполняли на каменистом песке Брамса и Шостаковича. Правда, Виктор был не уверен, что его пассажир на заднем сиденье тоже слышит эту музыку. И то, как ветер грустно поет в щелочке приоткрытого окна.

Навигация в автомобиле не работала, и когда солнце взошло не с той стороны, с которой его ожидали, путники поняли, что заблудились в пустыне. Сориентировались по дневному светилу и снова взяли курс на Пальмиру. К счастью, им повстречалась бедуинская палатка. Это была большая кошма из верблюжьей шерсти, которая держалась на двух низких кольях, установленных посередине, и шести колышках по сторонам — так, чтобы была тень, но с боков все же поддувало. Внутри на самотканых тряпичных попонах восседали три старика в длинных рубахах и платках, повязанных по-женски. Виктор чуть не брякнул: «Привет, девчонки!», но сдержался.

Он узнал узоры племени хашимитов. Старцы кутали в арафатки тощие шеи и курили сырой табак. А ветер выдувал из них ночные сны. Многие не любят и даже боятся стариков, потому что те напоминают о том, о чем думать никому не хочется, — о смерти. Виктор же не думал о смерти. А что о ней думать? Не девушка же. Он с ней встречался не раз, и она ему не понравилась.

Вместе с бедуинскими старцами отец Иеремей и Лавров позавтракали сыром с характерными дырочками разной формы и размера: на отрезанных кусках получались рожицы — то грустная, то удивленная, то довольная. Виктора научила их видеть Светлана на стойбище бедуинов-харишей. Даже сейчас, спустя почти год после тех событий, девушка никак не покидала сознание Виктора. С ней столько было связано, столько пережито. «Эх, беда моя, беда…»

Выпили черного кофе, крепкого, как любовь, и горького, как жизнь. Покурили самокрутки. Под кашель некурящего Виктора, рисуя линии на песке заскорузлыми пальцами с черными ногтями, старики объяснили, как доехать до ближайшего населенного пункта Мархатан к западу от Тадмора. Все дороги в пустыне вели в Тадмор. Даже если приходится делать много поворотов. Понять бедуинов было трудно, так как для объяснений они использовали свои, только им известные ориентиры. Это как в незнакомом городе спросить: «Как проехать на Киев?» и получить ответ: «За два перекрестка до табачной фабрики поверните налево». Откуда нам знать, где тут табачная фабрика? Снова и снова бедуинские старцы терпеливо называли приметы, пока путникам не стало все ясно. В благодарность Виктор одарил их яблоками — фруктами очень дорогими и редкими на Ближнем Востоке.

Мархатан встретил «Тойоту Такома» скопищем таких же бедуинских палаток, кучами товара на обмен и продажу, верблюдами, козами, толпами людей, одетых в пыльные мешки и замотанных в самые рваные тряпки, какие только можно себе представить. Бедуины-хашимиты прибыли сюда на день раньше — поторговать.

Отец Иеремей осторожно продвигал внедорожник через весь этот хаос, иной раз сигналя надменным верблюдам или упрямым пешеходам, не дававшим проехать. Кто-то грозил ему палкой-погонялкой, кто-то, напротив, приветственно кричал: «Салям!»

— Салям! — приветствовал в ответ отец Иеремей незнакомых ему торговцев.

За лобовым окном передвигались какие-то люди. В жарком мареве плавали их силуэты, изгибы и изломы. Как будто в большом аквариуме в гостиной у великана.

— Почему этот Хамет — твой друг? — вспомнил вдруг Виктор заявление отца Иеремея.

— Хамет был иноком у нас в монастыре Сергия и Бахуса в Маалюле. Потом женился и уехал в Мархатан. Он христианин.

Жители селения Мархатан были похожи на планктон, медленно дрейфующий в базарном океане в надежде сторговать что-то нужное подешевле.

Такие одинаковые дома. Такие разные жизни внутри. Заборы, заборы повсюду. За забором не так страшно. Как в детстве под одеялом. Глинобитная сакля Хамета представляла собой жалкое строение из навоза и палок, во дворе бродило множество кур среди самодельных клеток из прутьев. Гости пристроились в тени финиковой пальмы, произраставшей тут же во дворе. А так-то деревья в Мархатане не росли. Им тут не нравилось.

«Может, земля не плодородная. А может, люди злые».

— Хамет моего возраста, а напоминает дедушку, — заметил Виктор, поглядывая на хозяина дома, выносившего из сакли новенькие крашеные табуреты, приготовленные для продажи. Очень давно Хамет спрятал бутылку гранатового вина для каких-нибудь гостей-христиан. А где спрятал — забыл. Так Хамет не переживал, даже когда потерялась его коза.

— Здесь люди стареют быстро, — пояснил отец Иеремей.

— Просто бедные стареют быстрее богатых, — высказал свое соображение Лавров.

— Я тебе кажусь богатым? — поинтересовался протоиерей.

— По сравнению с ними — да. Ты посмотри, где мы! — обвел руками пространство Лавров, спугнув приблизившихся к ним любопытных коз.

— В моем мире я более несчастен, чем он в своем, — философски отметил отец Иеремей.

Лавров недоуменно покачал головой. Он так и не понял, но не счел нужным углубляться в эту тему и переключил внимание на женщину в черной чадре и никабе, которая вышла из сакли, чтобы развесить выстиранные вещи на веревке, растянутой между кривыми кольями.

— Это его жена? — спросил Виктор.

— Нет, его жена умерла, это его дочь Бат-Шеба, — предположил отец Иеремей. — Но она уже не та, что была когда-то, когда я ее крестил. Это призрак.

В старой сакле скрипели ставни. Хамет мерил шагами комнату, и глинобитный пол под ним тоже скрипел песком времени, который был повсюду. На стенах хижины с фотографий улыбались мертвые.

— Вверху уже нет дороги, исламисты перекрыли ее, но есть еще одна внизу. Они захватили наш город, мы не знали, что делать, — рассказывал Хамет обстоятельства прихода в Мархатан боевиков ИГИЛ.

Появилась женщина с чайником и чашками. Чадры на ней уже не было, но платок-никаб, закрывающий все лицо и оставляющий лишь прорезь для глаз, остался. Когда она подавала чашку с чаем Виктору, то встретилась с ним взглядом, и тот оторопел — на него смотрела Саломея!

— Люди зря говорить не станут — еще одна дурацкая фраза, часто принимаемая за догму. Станут. Только этим и занимаются! — горячился Хамет, рассказывая что-то отцу Иеремею.

Хозяин дома заметил, что его дочь долго возится с чайными чашками.

— Бат-Шеба! — Хамет заставил дочь обратить на себя внимание, потом щелкнул пальцами и указал на дверь.

Женщина с грацией гимнастки поднялась с колен и поспешно покинула комнату. Хамет, заметив ошарашенное лицо Лаврова, счел нужным пояснить:

— В прошлом году ей обожгло лицо взрывом. Баллон керосина. Примус…

Хамет замолк и посмотрел, понимает ли его чужестранец с серой бородой, затем похлопал пальцами себя по щетинистой щеке и добавил:

— Лицо Бат-Шебы изуродовано, как будто изъедено собакой.

Лавров огорченно уставился в свою тарелку. Отец Иеремей, уже знавший эту историю, печально покачал головой.