Позывной «Крест»

— Нет, дитя мое. Добрая молитва всегда во благо. — Пелагея опять вернулась к повествованию, чтобы завершить мысль. — Этот город — символ разных религий и разных конфессий. Здесь много мусульман. Нет никакой дискриминации. Мы никогда не делаем различий между мусульманами и христианами. Все здесь в добром здравии — все монахини, все, кто находится в нашем монастыре. Единственное, о чем мы мечтаем, чтобы прекратились взрывы за стенами нашего монастыря.

— Да, безусловно, так оно и будет, — поддержал настоятельницу Виктор.

— Вы знаете арамейский? — вдруг спросила украинца Пелагея.

— Нет, просто у меня хорошая память, — скромно ответил журналист.

— Зачем вы лукавите, инок Ермолай? — улыбнулась настоятельница. — Чтобы так читать молитву на арамейском, проживать каждое слово, пропускать через душу каждое ударение, его нужно знать. Не уметь изъясняться, а именно знать.

Виктор впервые не смог применить свое искусство прятать эмоции. Да, он выучил арамейский, чтобы общаться с древней реликвией, которую носил с собой, — с подголовным камнем Иешуа. Но в его планы не входило это раскрывать. И сейчас он был на грани провала…

— Я, наверное, просто хороший артист, — увильнул он.

— Ну что ж, как вам будет угодно, — ответила игуменья. — Благословляю вас на все ваши благие дела! Мне пора к детям.

Осенив Виктора и Светлану крестным знамением, настоятельница засеменила в свои апартаменты, давая понять, что разговор окончен.

«Непростая игуменья, — думал Виктор. — Почему она так допытывалась, зачем мы приехали? И сейчас… вцепилась в мой арамейский, как клещ. Она что-то знает. Она определенно что-то знает…»

— Зря обидел старушку, — с печалью сказала Виктору Светлана, глядя вслед уходящей Пелагее.

— Стару-у-ушку?.. Фигассе! Эта старушка еще нам с тобой сто очков в гору даст, — возмутился Виктор вполголоса.

Действительно, матушке Пелагее было не более шестидесяти, и на старушку она ну никак не тянула.

Да, на душе у Виктора скребли кошки. Расстались они как-то не очень… Лавров не мог подобрать слов, чтобы описать расставание с игуменьей, однако он приехал в Сирию с четко поставленной задачей — найти длань Иоанна Крестителя. Об этой миссии, как и о наличии у него другой реликвии — заветной плинфы, должно знать как можно меньше людей, и тут уже было не до пиетета.

Светлана словно читала его мысли. Подходя к священному источнику в глубине монастыря, девушка неожиданно спросила журналиста:

— А что это за черный камень, о котором ты рассказывал в легенде?

Да, надо сказать, Лавров дал маху. Излагая легенду о святой Фекле, он увлекся повествованием и проболтался.

«Черт дернул тебя о нем вспомнить, Витюша… Вот такой ты разведчик», — подумал он, а вслух сказал:

— Что?.. Какой камень?

— Ну, подголовный. Что это за камень?

— Да, — запнулся Лавров, — эту легенду я слышал от одного монаха. Он уже умер… Да и мало ли люди болтают. Смотри, смотри, источник!

Виктор оживился, переводя разговор на другую тему. Он ускорил шаг и подошел к небольшой арке у самой горы, откуда долгое время брали воду монахини и приходили испить и омыть ланиты гости.

— Ему две тысячи лет. Это тот самый родник, который разрушил гору и спас Феклу, — рассказывал Виктор, зачерпывая воду в большую латунную чашу на длинной цепочке и протягивая ее Соломиной. — Попробуй!

— Ты же не верил, что гора разошлась, — прищурив глаза, напомнила Светлана.

— Но вода-то действительно волшебная, — совершенно серьезно ответил журналист, глядя, как Светлана делает глоток из чаши.

Соломина непонимающе посмотрела на него.

— Вот видишь дерево? Это абрикос, который поливают этой водой. Ему восемьсот лет.

— Ско-о-о-лько?

Виктор не лгал. Абрикос действительно был старше многих дубов на нашей планете. Могучий ствол, весь в узлах, конечно, мешал расти кроне. Но дерево было отмечено в монастырских летописях еще до 1200 года.

На планете есть места, которые для современной цивилизации являются опорными точками, — мечеть Омейядов в Дамаске, где хранится голова Иоанна Предтечи, которого почитают и мусульмане, и христиане. Маалюля, где в женском монастыре хранятся мощи Святой Равноапостольной Феклы, и, конечно, монастырь в Цетине в Черногории, где до недавнего времени хранилась длань Иоанна Крестителя. Именно ее и предстояло вернуть христианской церкви. И Виктор ни на минуту не забывал об этом.





3


Маленький отель «Маалюля», в котором остановились Виктор и Светлана, особенно ничем не привлекал. Да и, честно говоря, было не до развлечений.

— Вы уж простите, но единственное развлечение на данный момент — моя негнущаяся нога! — весело констатировал хозяин гостиницы Аднан Насралла, смешно прыгая к клиентам по ступенькам со второго этажа.

С утра у стойки их семейного бизнеса дежурила его младшая сестра, поэтому Лавров и Соломина не успели познакомиться со столь колоритным местным жителем. Шестидесятилетний мужчина нисколько не унывал и размахивал негнущейся ногой очень смело.

Аднан был весьма приятным, позитивным человеком, поэтому его предложение отужинать на небольшой веранде путешественники, несмотря на усталость, встретили с энтузиазмом. Через какие-нибудь полчаса, освежившись и переодевшись, Лавров и Соломина вышли на веранду, где был накрыт стол.


Аднан бегло говорил по-английски. Это и неудивительно, ведь он прожил сорок два года в Вашингтоне, где владел рестораном «Маалюля». А в начале марта возвратился на родину, чтобы провести здесь остаток жизни.

— И вот, вернулся на свою голову! — заключил Аднан. — Была у меня мечта: заняться туристическим бизнесом в нашей Сирии. Я построил маленькую гостиницу и ветряную электростанцию для жителей Маалюли. И видите! Все пошло прахом… Электростанцию разнесли в клочья.

— А отель? — поинтересовался Виктор.

— А что отель? Вы — седьмые клиенты за два месяца. За это надо выпить! — показав белозубую улыбку, ответил Аднан и открыл бутылку джина.

На столе была отнюдь не арабская пища: паста, горячие свиные отбивные, салат с тунцом и еще, и еще… Глаза разбегались.

— До войны здесь было много и паломников, и туристов, — как бы объясняя совсем не мусульманское разнообразие на столе, сказал Насралла. — Это остатки моих запасов.

Специфический сорокаградусный «пожиратель бифштексов»[13] он разлил по фужерам, добавил дольки лайма…

— А как же Аллах? — провокационно спросил Виктор.

Аднан картинно посмотрел на небо, задумался и так же торжественно изрек:

— Сегодня пасмурно. Он не видит…

Мужчины выпили, а Светлана, посмотрев на это, поежилась.

— Пиво, вино? — вдруг опомнившись, спросил Аднан.

— Спасибо, мистер, — ответила девушка, — я лицо духовное. Не балуюсь…

…Шел третий час «небольшого» ужина. Аднан порядком захмелел и наконец излил душу:

— Тогда, два месяца назад, я услышал первый взрыв. Он снес арку на воротах города. А потом, спустя какое-то время, увидел людей в повязках, на которых было написано «Ан-Нусра». Они стреляли в возвышающиеся над храмами и монастырями кресты. Знаешь, Вик, я хоть и не сильно верую… Мой бог — деньги… Но все же уважаю людей любых религий. Все хотят жить.

— Это наша страна и наша земля! — вдруг вмешалась в разговор Антуанетта — младшая сестра Аднана, которая поднесла компании очередную порцию горячего.

Это была невысокая полная женщина, с виду ровесница Лаврова, в больших темных очках. Ее блестящие черные волосы были непокрыты и подстрижены по европейской моде.

— Мы здесь живем уже семь тысяч лет, поселились тут задолго до прихода Христа, — продолжила она. — И мы здесь останемся. Им не удастся нас уничтожить!

— Молчала бы уж! — вдруг вскрикнул пьяный Аднан. — Благодаря тебе и таким, как ты, моджахеды и пришли сюда! Кто выскакивал на балкон и орал: «Аллах акбар!», а? С детьми выходили! Славили их! А я тебе говорил, что никакого отношения они к Аллаху не имеют! Обычные бандиты!

Насралла до того разошелся, что бросил фужер на пол, и тот разлетелся вдребезги. Антуанетта вздрогнула и опустила глаза, продолжая рассказывать Лаврову и Светлане:

— Они убили мою лучшую подругу за то, что она спрятала у себя двух христиан. Отрезали головы и им, и ей…

— А что им сделал врач Уктам Фикрети? — продолжал Аднан, глядя, как Антуанетта, едва сдерживая слезы, собирает грязную посуду со стола. — Скольких детей он вылечил? И не смотрел, христиане они или мусульмане. А ему приставили пистолет к голове. Давай, говорят, отрекись от своей веры. Прими ислам!

— В Коране нет такой суры, чтобы с пистолетом в веру обращать, — заметил Виктор.

— Вот-вот! И я говорю, бандиты они, — подтвердил Насралла. — Они разъезжали по всему городу, кричали: «Христиане, не высовывайтесь из окон! Если хоть один выстрел будет сделан из окна, мы уничтожим всех, а не только того, кто открыл огонь! Если тут есть мусульмане, они должны держаться вместе, чтобы отделить их от христиан».

— Так что, они его убили, этого доктора? — взволнованно спросила Светлана.

— Он сошел с ума, — объявил Аднан, — а эти идиоты потом врача искали, когда понадобился. И не нашли. «Нет бога, кроме Аллаха!» — кричат они. Да нет в них ни бога, ни Аллаха. Никого!

Крепко выпивший Аднан уже совсем не был похож на человека, далекого от веры.

— У меня отец был христианин, мать — мусульманка, и сестра моя — мусульманка, и я хри… — Он осекся на полуслове, проглотив горечь, и после паузы поправился: — Мой бог — деньги, но я все равно не пойму: чего они добиваются? Чего хотят?

— Уничтожить все христианство на Ближнем Востоке, а не только в Сирии! Вот чего они хотят! — выпалила Светлана. — То же проделывал Буш в Ираке. Теми же методами. А сейчас Обама в Сирии… Столкнуть лбами две религии и понаблюдать, кто выиграет. А затем встать на сторону победившего.

Светлана почему-то тоже осеклась и посмотрела на Виктора. Тот молчал, но лицо его говорило само за себя.

— А что? Что? Я это в интернете прочитала. Перед выездом. Что-то не так? Чего смеешься?

— Да нет. Все так, — с иронией ответил Лавров. — Я просто представил тебя на трибуне парламента.

— А почему бы и нет?

Виктор залился смехом, чем опять вогнал Светлану в краску.

— Нет, ну представь себе предвыборную рекламу! Внимание! Внимание! Впервые на выборах женщина-попугай!

— Это я-то попугай?! — Соломина ущипнула журналиста за предплечье.

— Я не сплю, не сплю! — поддразнил ее Виктор.