Последняя из единорогов

Единорог с чародеем шли сквозь весну, они перевалили ласковую Кошачью гору и спустились в фиалковую, поросшую яблонями долину. За долиной лежали низкие холмы, такие же тучные и смиренные, как овцы, которые, когда единорог проходила мимо, изумленно опускали головы, чтобы принюхаться к ней. Затем последовали неспешные высоты лета и пропеченные равнины, над которыми воздух висел, поблескивая, как леденец. Вместе она и Шмендрик переходили реки, спускаясь и поднимаясь по колючим берегам и обрывам, вместе бродили по лесам, напоминавшим единорогу о ее доме, хотя обрести какое-то сходство с ним они не могли, сколько ни дали б им времени. Таков ныне и мой лес, думала она, но говорила себе, что это не имеет значения, что стоит ей возвратиться, и все станет, как прежде.

Ночами, когда Шмендрик спал сном голодного, стершего ноги чародея, единорог припадала к земле, но бодрствовала, ожидая увидеть огромного Красного Быка, который бросится на нее с луны. Временами она улавливала то, что полагала его запахом, – темный, пронырливый смрад, осторожно крадущийся в ночи, отыскивая ее. Тогда она вскакивала на ноги, издавая холодный крик готовности к бою, но только затем, чтобы увидеть двух-трех глазевших на нее с уважительного расстояния оленей. Как-то раз один из них, второгодок, подзуживаемый хихикавшими друзьями, подошел довольно близко и, стараясь не встретиться с ней взглядом, пробормотал: «Ты очень красивая. Точно такая, как говорили наши матери».

Единорог, знавшая, что он не ждет от нее ответа, молча смотрела на него. Другие олени давились смехом и шептали: «Ну давай, давай!» И он, подняв голову, прокричал быстро и радостно: «Но я знаю ту, что красивей тебя!» И, развернувшись, унесся, залитый лунным светом, и его друзья понеслись за ним. А единорог легла снова.

Время от времени дорога приводила их в деревню, и там Шмендрик представлялся бродячим магом, обещая, о чем он кричал на улицах, «спеть за мой ужин, досадить вам совсем немного, чуть потревожить ваши сны и отправиться дальше». Редко встречались селения, в которых ему не предлагали поставить его прекрасную белую кобылу в конюшню и заночевать, и пока дети не расходились по постелям, он выступал на освещаемой фонарем рыночной площади. Магии большей, чем та, что заставляет кукол говорить, а мыло обращаться в мармелад, он не пытался творить никогда, да и это пустяковое волшебство по временам не давалось ему. Однако детям он нравился, их родители добродушно угощали его ужином, летние вечера были летучи и ласковы. И столетия спустя единорог еще помнила странный, шоколадный запах конюшен и тень Шмендрика, которая танцевала в скачущем свете на стенах, дверях и дымоходах.

А утром они отправлялись в путь – Шмендрик, с карманами, набитыми хлебом, сыром и апельсинами, и пообок его единорог, то белевшая под солнцем, как море, то зеленевшая в тени деревьев. Фокусы его забывались еще до того, как он скрывался из глаз, но белая кобыла мага смущала ночами многих селян, и были женщины, которые, увидев ее во сне, просыпались и плакали.

Как-то вечером они остановились в упитанном, уютном городке, где даже у нищих были двойные подбородки, а мыши ходили вперевалочку. Шмендрика вмиг пригласили отобедать с Мэром и несколькими из самых дородных Советников, а единорога, как и всегда не узнанную, отправили на выпас, где трава росла сладкая, как молоко. Обед подали под открытым небом, на площади, потому что ночь стояла теплая, а Мэру было приятно похвастаться своим гостем. Знатный получился обед.

За едой Шмендрик рассказывал истории из своей жизни странствующего волшебника, обильно населяя их королями, драконами и благородными дамами. Он не лгал, а всего лишь расставлял события в более разумном порядке, и потому его повесть отдавала привкусом правды, даже на взгляд хитроумных Советников. И не только они, но самые разные гулявшие по ближней улице люди вытягивали шеи, пытаясь уяснить природу заклинания, которое – при правильном его применении – открывает любые замки. И не у одного из слушателей замирало дыхание при виде отметин на пальцах волшебника. «Память о встрече с гарпией, – спокойно пояснил Шмендрик. – Они кусачие».

– И вы никогда не боялись? – негромко удивилась совсем юная дева.

Мэр шикнул на нее, однако Шмендрик раскурил сигару и улыбнулся ей сквозь дым.

– Страх и голод сохранили мне молодость, – ответил он. И окинув взглядом дремавших, урчавших Советников, не обинуясь подмигнул деве.

Мэр не обиделся.

– Это правда, – вздохнул он, лаская сдвинутыми пальцами свою тарелку. – Мы здесь ведем хорошую жизнь, а коли не так, то я, выходит, не знаю, что такое «хорошая». Временами мне думается, что немного страха, немного голода пошли бы нам на пользу – отточили бы, если можно так выразиться, наши души. Потому-то мы всегда и рады странникам, у которых есть что рассказать и спеть. Они расширяют наш кругозор… заставляют заглядывать в себя…

Он зевнул, потянулся и забурчал животом.

Один из Советников вдруг произнес: «Ну и ну, вы посмотрите на выпас!» Грузные головы повернулись на кивавших шеях, и все увидели, что на дальнем краю поля толпятся коровы, овцы, лошади, и все они смотрят на белую кобылу чародея, которая мирно щиплет прохладную травку. Никто из животных не издавал ни звука. Даже свиньи и гуси молчали, как привидения. Лишь вдалеке каркнула разок ворона и крик ее проплыл по закатному небу, точно осиротелый уголек.

– Замечательно, – пробормотал Мэр. – Просто замечательно.

– Да, не правда ли? – согласился чародей. – Если бы я рассказал вам, что мне за нее предлагали…

– Интересно, – заметил тот же Советник, – что они ее вроде как и не боятся. Смотрят с благоговением, словно желая почтить ее.

– Они видят то, что вы разучились видеть. – Шмендрик изрядно угостился красным вином, да и юная дева смотрела на него глазами, которые были и приветливее, и пустее глаз единорога. Он пристукнул стаканом о стол и сказал ухмылявшемуся Мэру: – Она существо столь редкостное, что вы о таком и грезить не смеете. Она – миф, воспоминание, несбыточное желание. Несбыточная печаль. Если вы помните, если вы жаждете…

Голос его потонул в цокоте копыт и детском крике. Дюжина всадников в осеннего цвета отрепье галопом влетела на площадь, завывая и хохоча, и горожане брызнули в стороны, точно стеклянные шарики. Выстроившись в ряд, всадники с громом описали по площади круг, опрокидывая все, что попадалось им на пути, визгливо бахвалясь и выкрикивая угрозы неизвестно кому. Один наездник привстал в седле, натянул тетиву и сбил стрелой флюгер с церковного шпиля, другой сорвал с головы Шмендрика шляпу, нахлобучил ее на свою башку и с ревом понесся дальше. Некоторые подхватывали и усаживали на свои седельные луки вопивших детей, другие довольствовались винными мехами и сэндвичами. Глаза их безумно блистали на бородатых лицах, хохот походил на барабанный бой.

Округлый Мэр спокойно стоял, пока не встретился взглядом с предводителем всадников. Тогда он приподнял одну бровь, а предводитель щелкнул пальцами, и тут же кони замерли, и оборванцы умолкли, как деревенские животные перед единорогом. Детей разбойники ласково опустили на землю, а бо́льшую часть винных мехов возвратили владельцам.

– Пак Перезвяк, прошу вас, – спокойно сказал Мэр.

Предводитель всадников спешился и неторопливо направился к столу, за которым восседали Советники и их гость. Мужчиной он был огромным, почти семи футов роста, и на каждом шагу позвякивал и позванивал кольцами, колокольцами и браслетами, коими был обшит его кожаный колет.

– Добрый вечер, Ваш Честь, – сказал он и хрипло хмыкнул.

– Займемся делом, – ответил Мэр. – Не понимаю, почему вы не можете приезжать сюда тихо, как цивилизованные люди.

– О, мои мальчики никому вреда не желают, Ваш Честь, – добродушно пробурчал великан. – Сидят целый день в зеленом лесу, точно в тюрьме, нужно же им малость развеяться, получить небольшой катарсис. Ну так чего, к делу, а?

Вздохнув, он снял с пояса потертый кошель с монетами и положил его на раскрытую ладонь Мэра.

– Это вам, Ваш Честь, – сказал Пак Перезвяк. – Тут не много, но большего уделить не можем.

Мэр высыпал монеты в другую ладонь, кряхтя, потолкал их толстым пальцем.

– И то сказать, немного, – пожаловался он. – Даже меньше выручки за прошлый месяц, а и та уж была достаточно тоща. Прежалкая шайка разбойников, вот кто вы такие.

– Так времена-то тяжелые, – обиженно ответил Пак Перезвяк. – За что ж нас винить, коли у путников золота не больше нашего. Из репы крови не выжмешь, сами знаете.


– Я-то как раз и выжму, – сказал Мэр. Он свирепо скривился и потряс кулаком перед носом огромного грабителя, и закричал: – И если вы от меня что-то прячете, если набиваете за мой счет карманы, я выжму из вас все, друг мой, выжму и соки, и мякоть, а пустую шелуху вашу пущу летать по ветру. А теперь катитесь отсюда и передайте мои слова вашему оборванному Капитану. Прочь, негодяи!

Когда Пак Перезвяк, бормоча что-то, развернулся, Шмендрик кашлянул и неуверенно произнес:

– Я хотел бы получить назад мою шляпу, если вы не против.

Великан уставился на него налитыми кровью бычьими глазами, но молчал.

– Моя шляпа, – сказал Шмендрик голосом более твердым. – Один из ваших людей присвоил мою шляпу, было бы разумно вернуть ее.

– Разумно, говоришь? – пробурчал наконец Пак Перезвяк. – А кто ты, скажи на милость, такой, чтобы знать чего разумно, а чего нет?

Вино еще плескалось в глазах Шмендрика.

– Я Шмендрик Волхв, и со мной шутки плохи, – провозгласил он. – Я и старше, чем выгляжу, и куда менее любезен. Мою шляпу!

На сей раз Пак Перезвяк разглядывал его несколько дольше, затем вернулся к своему коню, перебросил через него ногу и уселся в седло. И подвел его к Шмендрику так близко, что оказался от чародея на расстоянии не большем своей бороды.

– Ну лады, – прогудел он. – Коли ты волшебник, покажь какой ни на есть фокус-покус. Сделай мой нос зеленым, набей мои седельные мешки снегом, лиши меня бороды. Покажи мне или твое волшебство, или сверкание твоих пяток.

Он вытянул из-за пояса ржавый кинжал и взмахнул им, зловеще присвистнув.

– Волшебник – мой гость, – предупредил Мэр.

Однако Шмендрик важно сказал:

– Очень хорошо. Вы сами искали приключений себе на голову.

Удостоверившись краем глаза, что юная дева наблюдает за ним, он ткнул пальцем в шайку пугал за спиной их предводителя и произнес нечто рифмованное. И вмиг его черная шляпа вырвалась из пальцев того, кто ее держал, и медленно поплыла по темневшему воздуху, беззвучная, как сова. Две женщины упали в обморок, Мэр сел, а грабители вскрикнули детскими голосами.

Шляпа долетела до края площади, где стояла конская поилка, медленно снизилась и наполнила себя водой. Затем, почти невидимая в сумраке, она поплыла назад, явственно целя в немытую голову Пака Перезвяка. Тот прикрыл ее руками, бормоча: «Не, не, убери», – но даже его собственные разбойники уже давились смехом, предвкушая дальнейшее. Шмендрик торжествующе улыбнулся и щелкнул пальцами, ускоряя бег шляпы.

Однако, приближаясь к предводителю головорезов, шляпа стала отклоняться от прямого пути – сначала постепенно, а затем куда более круто, – что-то влекло ее к столу Советников. Мэр успел вскочить на ноги как раз перед тем, как шляпа уютно наделась ему на голову. Шмендрик вовремя пригнулся, а вот пару Советников немного забрызгало.

Взрыв смеха – менявшегося по выбору исполнителя, – Пак Перезвяк склонился с коня и оторвал от земли Шмендрика Волхва, который пытался отереть булькавшего Мэра скатертью.

– Сумнительно, чтоб тебя на бисы вызвали, – проревел великан в ухо волшебника. – Поезжай лучше с нами.

Он бросил Шмендрика лицом вниз поперек седельной луки и галопом поскакал прочь, а за ним и вся его обносившаяся орава. Ее фырканье, рыганье и гогот висели над площадью и долгое время после того, как стихли удары копыт.

К Мэру сбегались люди, спрашивая, не нагнать ли разбойников, не освободить ли чародея, однако он качал мокрой головой, говоря:

– Не думаю, что в этом есть надобность. Если наш гость тот, за кого себя выдает, он и сам сможет изрядно о себе позаботиться. А не сможет – что же, самозванцу, который злоупотребил нашим гостеприимством, не следует притязать на нашу помощь. Нет-нет, забудьте о нем.

Струйки, сбегавшие с челюстей Мэра, сливались с ручьями на его шее и впадали в реку на груди, однако безмятежный взгляд его устремлялся к выпасу, на котором мерцала во мраке белая кобыла чародея. Не издавая ни звука, она рысцой бегала вперед и назад вдоль изгороди. Мэр негромко сказал:

– Думаю, будет правильно, если мы проявим добрую заботу о лошади нашего отлучившегося друга, ведь нам известно, сколь высоко он ее ценил.

И послал на выпас двоих мужчин с веревками, велев им поместить кобылу в самое крепкое стойло принадлежавшей ему конюшни.

Однако мужчины не дошли еще и до ворот выпаса, когда белая кобыла перемахнула ограду и скрылась в ночи, как падучая звезда. Мужчины некое время простояли на месте, не внимая приказам Мэра вернуться назад; они никогда потом не рассказывали – даже друг другу, – почему так долго глядели вслед кобыле чародея. Но время от времени и даже в самый разгар серьезных событий на них нападал изумленный смех, и в итоге о беднягах пошла слава как о людях препустейших.

Вы прочитали книгу в ознакомительном фрагменте. 
Купить недорого с доставкой можно здесь.