Поцелуй, Карло!

Ники сглотнул.

– Ну спасибо.

– Я старею с каждым днем и за всю свою жизнь еще не видела, чтобы пары расходились полюбовно, обоюдно желая этого. Это всегда кто-то один. Так что всегда один человек зол на другого в финале любовной связи. Почему? Просто уйди и живи себе. На земном шаре уйма людей, а ты жалуешься, что не найдешь того, кто заставит крутиться твои колеса? Никогда не понимала такого.

– Мне следовало попросить вас поговорить с Пичи.

– И я бы все упростила. У меня такое чувство, что ты слишком долго миндальничал. Не стоит ходить вокруг да около, когда решил что-то завершить. Надо прямо все выложить.

– Она не хотела с этим смириться.

– Что ж, и так тоже бывает.

– Она все спланировала. Будущее было расписано по пунктам.

– Какая жалость. В жизни нужно иметь пространство для маневра, потому что никогда не знаешь, что попадется на пути.

– Вот как мои родители.

– Правильно. Они умерли молодыми, а это значит, что они отправились на небеса раньше, чем брак стал для них адом.

– Или были счастливы, – возразил Ники.

– Конечно, были.

– Вы это говорите, чтобы поднять мне настроение.

– А почему бы не верить в сказки, Ники? Красивые картинки вызывают красивые мысли.

Они больше не говорили, пока Ники петлял по узкой дороге вдоль берегов реки Делавэр. Но потом он спросил:

– Почему вы согласились поехать со мной в Розето, миссис Муни?

– Ой, даже не знаю. Небольшое приключение не повредит.

– Я рад, что вы со мной. Спасибо вам.

– Пожалуйста. Я проработала в гараже двадцать три года. И видела то, что вполне сойдет за итальянскую оперу. Сражения. Диалоги. Ледяное молчание, которое разбивается от звона бутылки, запущенной в цементный пол, а потом крики и ругательства. Дивертисмент. Полет гаечного ключа, несущегося по воздуху, как птица. Кульминация. Удар в челюсть с последующими сожалениями и прощением. Борелли – не единственный театр в Саут-Филли. Представления вовсю идут и в гараже. Наверное, это похоже на жизнь на вершине Везувия. Не знаешь, когда все взорвется. Но итальянцы – хорошие люди. Я точно знаю.

– А как вы получили работу у дяди Дома?

– Я работала у обоих твоих дядей. И оба мне нравятся. Я закончила Чейни с дипломом учительницы. Когда я туда поступала, давно, в 1905 году, он назывался Институтом для цветной молодежи. Я закончила его и хотела работать в бизнесе. Школы мне надоели, но пришлось поработать учительницей еще пару лет. Я искала чего-то нового. Твои дяди объявили о найме через городское бюро. Там раньше висели доски с вакансиями. Я пошла на собеседование и получила работу.

– Должно быть, она вам нравится.

– Я бы не сказала.

– Но вы же не уволились?

– Мистер Муни сначала работал как проклятый, а потом спрос на него упал. Моя работа как раз заполнила эту дыру в наших доходах. Ну, не совсем так, я немного преувеличиваю. Что мне понравилось – это когда появился еще и телеграф. Что-то новенькое, вроде испытания.

– Я рад, что вы готовы к испытаниям. Неизвестно, что нас ждет.

Ники поправил зеркало заднего вида так, чтобы смотреть Гортензии в глаза.

– Миссис Муни, я многому научился у Борелли, но вот самое важное. Вы должны посвятить себя роли. Вы сейчас введены в пьесу. Это значит, что вы согласились играть, то есть работу надо выполнить и оставаться на сцене, пока не упадет занавес. Тут уже не увернешься. Надо держаться сценария. И не паниковать.

– Если кто-то собирается увертываться и паниковать, то это не я. Случалось мне бывать под светом рампы. Я умею очаровывать.

– Отлично. Просто следуйте моим репликам.

Гортензия выглянула в окно и пробормотала:

– Любой дурак может это сделать.

– Что вы сказали?

– Я сказала, что могу это сделать.

Вскоре Ники проехал Истон и, следуя знакам, свернул на север, к Розето. В конце концов они добрались до города, спустились по склону и повернули на Гарибальди-авеню.



Гортензия надела на голову черную соломенную шляпу с широкими полями, тулью украшали лента в рубчик и большой плоский бант. Она прикрепила шляпу к прическе заколкой, натянула белые перчатки для официальных приемов с фестонами на крагах и поправила воротник черного саржевого костюма, своего лучшего, выходного. На лацкане красовалась тканевая брошка в виде флага, которую она получила, когда сделала пожертвование в Фонд помощи неграм-ветеранам. Можно было надеяться, что брошка выглядит достаточно внушительно для всего, что бы Ники ни задумал, заставив Гортензию изображать представительницу правительства Соединенных Штатов.


Гортензия полезла в сумку и достала серебряный флакончик французских духов, слегка окропила шею, вернула флакон в сумку, а потом защелкнула замочек.

– Чудесный аромат, – отреагировал Ники.

– «Парижский вечер». Миссис Рузвельт подарила мне их на Рождество. – Гортензия сложила руки в перчатках на коленях. – У нее отличный вкус.

Ники ухмыльнулся. Похоже, миссис Муни вполне готова к юбилею.



Ники собирался ехать прямиком к дому номер 125 на Трумэн-стрит, где проживал бургомистр Рокко Тутолола, но на Гарибальди-авеню седан встречали сотни местных жителей, собравшихся поприветствовать амбашьяторе.

– А это что такое? – Гортензия ошеломленно взирала на лозунги и плакаты на фасадах домов, на ликующих горожан. – Этого в буклете не было.

– Не знаю.

– Мы на параде?

– Нет, парад завтра.

– Увези меня обратно, Ники, я не могу в этом участвовать. – Гортензия почувствовала, что угодила в ловушку.

– Всего-то один уик-энд. Все у вас получится.

– Я не шучу, выпусти меня из машины.

– Может, не надо?

– Я хочу позвонить твоему дяде – пусть приедет и заберет меня отсюда.

Гортензия надвинула шляпу на самый нос. Ники притормозил. Жители Розето обступили машину со всех сторон. Ники повернулся к Гортензии:

– Ну пожалуйста, миссис Муни.

Гортензия не поднимала головы. А за окнами седана колыхалось море итальянских американцев, и Гортензия быстро смекнула, что даже если ей удастся выбраться из машины, то вряд ли ей дадут добраться до телефона. Она признала, что увязла по самые уши.

– Что ж, придется нам это пережить. Но в воскресенье утром уберемся отсюда. Пообещай мне, – прошептала она.

– Обещаю.

Седан Ники медленно тронулся по Гарибальди-авеню. Горожане отпрянули и выстроились за бровкой по обе стороны улицы. Когда Ники улыбался и махал им, толпа оживлялась, раздавались хлопки и радостные крики, радушные приветствия.

Ники подкатил к дому 125 по Трумэн-стрит, преследуемый толпой, запрудившей всю улицу от края до края. Не успел Ники выбраться из седана, как из дома появился бургомистр Рокко в костюме с перевязью поперек груди. У него были жесткие каштановые волосы ежиком, суровые черные глаза, острый нос и теплая улыбка.

Гортензия выглянула из-под шляпы.

– Они идут за нами, – прошептала она. – Да тут весь город набежал.

– Соберитесь, миссис Муни.

Ники вышел из машины поздороваться с бургомистром.

– Земляки мои! Друзья мои! – произнес фальшивый посол с итальянским акцентом, комбинируя говор дедушки своего приятеля Бена Тартальи, который работал в мясной лавке на Уортон-стрит, и интонации собственной бабушки.

– Ambasciatore Guardinfante, come sta![67]

– Не итальяно. Я учить английски. Мы говорим английски, пожалуйста, этот ви-и-изит.

– Очень хорошо. Но мы подготовились, одна наша леди свободно говорит по-итальянски. Мы условились, что она будет сопровождать вас во время вашего визита. Большинство жителей Розето владеет диалектом вашей провинции.

– Нет необходимость. Я должен… эээ… практиковать мой английски. Так что я говорить английски для вас.

– Браво!

Ники погрозил пальцем:

– Запомните, никакой италиано!

– Хорошо, никакого итальянского. Я…

– О! Рокко Тутолола! – Ники крепко обнял принимающую сторону, совершенно ее обезоружив.

– Да. Вы получили мое письмо? – поинтересовался Рокко.