Пленник

– Какой именно?

– Микроавтобус с затемненными окнами, – он называет конкретную модель. – У тебя есть полчаса.

– Я сделаю это, если ты освободишь женщин.

– Забирай их всех, – бросает террорист. – Мы оставим себе вот этих.

Начинается спешная эвакуация зрителей, возникает давка, все стараются как можно быстрее выбраться наружу. В зале остаемся только мы: террористы из мира мертвых, их будущие сменщики из мира живых, Механошин и экранный главарь.

– Куда вы отправитесь?

– Как куда? – недоумевает главарь. – На кладбище.

– На кладбище, – повторяет Механошин.

– У тебя осталось восемнадцать минут.

Механошин испаряется. Мы стоим под зоркими дулами. Я слышу, как дышит террорист на экране. Возникает мысль предложить им денег, но сразу понятно, что их идиотизм пересилит любую жажду наживы. Течет время. Болят колени. Мерцает экран. Приходит Механошин и говорит, что транспорт подан.

Нас ведут наружу, прикрываясь словно щитом. Какими бы психами они ни были, а хладнокровия и профессионализма им не занимать. Мы проходим сквозь пустое фойе, выбираемся на крыльцо, толкаясь плечами. По красной дорожке направляемся к микроавтобусу. Главарь предупредил Механошина, что если его люди заметят нежелательное присутствие (силовики, журналисты, зеваки), то сразу откроют огонь. Механошину не нужно объяснять дважды. Вокруг – тотальное безлюдье.

Загружаемся в микроавтобус. За руль садится один из вайнахцев. Пространства внутри недостаточно для двух десятков человек, но в этом и расчет. Если начнется стрельба, жертв среди заложников не избежать. Маршрут, согласованный с Механошиным, чист, словно взлетка. Чудится, что мы уже в мире мертвых, где днем все спят. Спустя полтора часа, перед микроавтобусом расстилаются слякотные складки подмосковного пейзажа. Мы сворачиваем на бездорожье. Трясет и шарахает, будто в блендере. Лица заложников серые, невыразительные, словно скульптор еще не определился с выбором мимики. Прибываем в пункт назначения. Или пункт отправления – это как посмотреть. Кладбище расположилось прямо среди леса. Кресты и памятники словно проросли из земли, вытянулись из вспученных могил.

Интересно, нас вообще планируют спасать? Ситуация выглядит еще безнадежнее, чем пару часов назад. Что-то я сильно сомневаюсь, что взвод спецназа спрятался за покосившимися надгробиями. Мы одни – на кладбище, континенте, планете. Мы одни, а их вон сколько. Чертовски обидно сгинуть вот так – на безымянном погосте, в кладбищенской грязи, от пули религиозного фанатика.

Мы недружной толпой топчемся между расхлябанных холмиков. Микроавтобус ткнулся носом в протухшую лужу, словно зверь на водопое. Со стороны выглядит так, как если бы мы приехали проведать очень важного для нас всех товарища.

– У меня есть деньги, – решаюсь я ухватиться за соломинку. – Слышите? Много денег. Сколько вам надо?

На меня оборачиваются головы в балаклавах.

– Много денег, – повторяю я. – Хватит на всех.

Ко мне подходит один из террористов, я ожидаю удара прикладом, но он вместо этого направляет на меня ствол. Вот и все, думаю я. Однако нет. Он поводит стволом куда-то в сторону.

– Туда? – спрашиваю я.

Он кивает. Я шагаю по тропинке между могил. Меня провожают взглядом люди на выцветших фотографиях. Террорист следует за мной. Я захожу в тупик, путь перегораживает солидное надгробие высотой в человеческий рост. На этом кладбище я таких не видел. Григорий Федорович Знатный. Умер пятнадцать лет назад. Я оборачиваюсь на моего конвоира. Тот стоит в нескольких шагах от меня.

– Чистое совпадение, – говорит он. – Однофамилец.

Горазд стягивает балаклаву, вытирает ей лицо.

– Чешется, – жалуется он.

– Хуесос, – говорю я.

– Мне вот интересно, какой петух тебя должен клюнуть в жопу…

– Ты совсем охренел? – От злости у меня перешибает дыхание.

– …Чтобы ты написал хоть что-то? В общем, так, – говорит Горазд. – Можешь считать это последним предупреждением. И заодно подарком.

Березы покачиваются, будто сонные часовые. В их кронах, словно черные нимбы, висят аккуратные вороньи гнезда.

– Подарком? – спрашиваю я.

– А чем же еще? Я даю тебе материал.

– Ты о чем вообще?

– Слушай, не привередничай. Это лучше, чем ничего. Приверженцы позабытой секты устраивают в центре Москвы кромешный ад и хотят организовать переселение душ. Мир живых и мир мертвых. День быков, День волков, День ветра. По-моему, поэтично, ты так не считаешь? А как тебе экранный главарь? Оригинальная находка, м?

– Ты все это затеял, чтобы припугнуть меня?

– Напомнить о контракте.

– Нет никакого контракта! – кричу я.

– Как это нет?

– Кто все эти люди?


– Да так… статисты. У них даже автоматы не заряжены, – признается он.

Я шагаю в его сторону.

– А мой заряжен, – предупреждает Горазд. – Слушай, пойми: ты не первый. Контракт есть контракт. По нему придется заплатить рано или поздно. Вариант первый – книгой. Вариант второй – сам понимаешь.

– Что значит я не первый?

– В смысле, творческие люди – народ непостоянный и, как правило, демотивированный. Иногда приходится их подтолкнуть в нужном направлении. Как сейчас.

– Ничего не понял.

Горазд улыбается, словно заготовил убийственное объяснение.

– Ты думаешь, зачем была нужна Вторая Мировая?

– Что? Как зачем? Чтобы избавиться от Гитлера.

– К черту этого шизанутого пейзажиста! Она была нужна, чтобы было о чем писать Хемингуэю, Воннегуту, Алексиевич и Анне Франк.

– Это уже перебор, – говорю я, – ты спятил. Еще скажи, что это тоже твоих рук дело.

Он молчит. Пожимает плечами.

– Тебе конец, – напоминаю я. – Скоро здесь будут менты.

– За меня не беспокойся, – отвечает Горазд.

Он натягивает балаклаву.

– Чешется, – повторяет он.

– Вся эта история про вайнахцев, их дебильные легенды и мир мертвых – несусветная чушь, – говорю я.

– Почему же? Недурно получилось. Да и какая тебе разница? “Основано на реальных событиях” отлично продается.

Он разворачивается и идет к своим. Обо мне он и думать забыл. Я, как намагниченный, тороплюсь не отстать.

– Я не хочу об этом писать, – говорю ему в спину.

– Ты вообще не хочешь писать. Это не означает, что ты имеешь право не писать.

Нашего отсутствия, кажется, никто не заметил.

– Приступаем к пятой фазе! – командует Горазд.

В этот момент один из террористов вздрагивает и хватается за грудь. Из рощицы неподалеку вспархивают испуганные птицы. Подранок воет – пронзительно, трусливо, подняв голову к небу. Все прочие бросаются врассыпную. Я теряю из вида Горазда, он смешивается с толпой. Стрекочет очередь. Березы покачиваются, будто сонные часовые. Я падаю на землю, потому что хочу жить.





Глава двадцать четвертая




Сначала я действительно хотел написать об этом книгу. Вокруг захвата заложников поднялся серьезный шум. Все было на видео, начиная от вторжения в кинозал и заканчивая расстрелом террористов на кладбище – расправу зафиксировал видеорегистратор, установленный в микроавтобусе. Наша перепалка с Гораздом у могилы Григория Знатного в кадр не вошла. Лекцию экранного террориста разобрали по косточкам. Каждое слово, пауза и ухмылка была поводом обвинить его в сумасшествии. Уже спустя пару недель после захвата три крупных издательства выпустили нон-фикшн, посвященный вайнахскому язычеству.

Меня вновь приглашают на ТВ, я с большой неохотой рассказываю о том, как чуть было не отправился в путешествие по миру мертвых. В “Бестселлере” намекают, что будет ошибкой не воспользоваться ажиотажем.

Ранним утром я честно сажусь за компьютер и открываю текстовый редактор. “Как-то раз меня пригласили на кинофестиваль”, – печатаю я. Удаляю текст. “Моя фамилия Стеблин, и я тот самый случайный прохожий, который спас…” Удаляю. “Терроризм – это чума двадцать первого века…” Удаляю. Мне хватает пяти-шести попыток, чтобы понять, что я не смогу ничего написать на эту тему. Проблема еще и в том, что я-то знаю: все было спектаклем, подставой, показухой. Но рассказать об этом означает низвести террористический акт до состояния фейка. Читать о таком скучно и неловко. Меня посчитают идиотом.

Горазда среди уничтоженных террористов не было. Не представляю, как ему удалось скрыться. Месяц меня рвет на части: я не могу писать, но и не писать тоже не могу. Я знаю: Горазд не простит моего бездействия, штрафные санкции в этот раз будут еще серьезнее, хотя что может быть серьезнее, чем оказаться в лапах религиозных фанатиков.

Для меня бесспорно: в моей апатии повинен исключительно Горазд. Невозможно сосредоточиться на творческой работе, находясь под столь сильным давлением со стороны. Если бы он оставил меня в покое, если бы не довлел своим угрожающим присутствием, если бы его вовсе не существовало – книга была бы уже готова.

Плохому танцору мешают яйца, а плохому писателю, очевидно, его враги. Я бы, пожалуй, прикончил Горазда, если бы знал, как его найти. Казалось ли мне странным, что человек, представляющийся литературным агентом, в состоянии организовать теракт? Даже не знаю. Наверное, на тот момент, я уже понимал, что Горазд – это нечто большее, чем его внешний вид, слова или действия. Его всемогущество легко укладывалось в фантастичность сюжета, заложником которого я стал. Мне оставалось надеяться, что в рамках этого сюжета я не могу погибнуть. Ведь я главный герой, не так ли?

Не знаю насчет гибели, я, как видите, до сих пор жив, а вот неприятности были еще впереди.

Поступает звонок от Семена Кривоногова, я мучительно стараюсь вспомнить, кто это такой. Он говорит, что прилетел в Москву, и ему хотелось бы встретиться. А, вспоминаю я, это адвокат Нины Стеблиной. Насколько я помню, у нас были незакрытые вопросы по нескольким объектам в Барселоне, и он хочет их обсудить. Поэтому я сразу соглашаюсь на встречу. Адвокат говорит, что удобнее будет встретиться у него, он снимает квартиру недалеко от Останкино. Договариваемся на вечер. Я кладу трубку и лениво размышляю, что это вдруг его принесло в Москву. У него же в Киселевске, по его уверениям, дел невпроворот.

Я рад, что нашлись какие-то дела на вечер. Теперь, по крайней мере, есть чем оправдаться перед самим собой.