Пираньи Неаполя

– Деньги отдавать мне раз в два месяца, – сказал он. – Если узнаю, что злоупотребляешь моим доверием, рассержусь. Все “кирпичи” будут посчитаны. Заныкаешь, отрежу яйца.

– Зря меня Уайт тогда не пришил на месте, – прошипел Пернатый, садясь на “Веспу”.

Журавль посмотрел на него, как на бездарного ученика, которого лучший в мире учитель не может ничему научить:

– Ты понимаешь, что дон Витторио спас тебя, засранец.

Пернатый опять ничего не понял.

– Засранец, – повторил Журавль, – если они разрешат тебе свободно работать в Форчелле, ты поднимешься, и тогда два пути: тебя уберут парни из Конокала, чтобы самим сбывать в центре, либо начнут искать поддержку, чтобы занять центр, и уйдут отсюда. А если перестанут покупать товар здесь у нас, мне лично придется тебя убрать. – Журавль ушел, а Пернатый остался на парковке, его распухший синяк под глазом казался совершенно черным на бледном лице.

Подходил к концу этот нелегкий день. Пернатый достал из кармана смартфон. Куча пропущенных звонков от мамы и столько же от Тоторе, перекупщика. Тот узнал, что после стадиона Пернатый оказался у Архангела, и хотел услышать подробности. В первую очередь его интересовало, кто будет платить за косяки Пернатого.

“Все в порядке”, – отправил сообщение матери.

“Все в порядке”, – отправил сообщение Тоторе.

“Все в порядке”, – отправил сообщение Марадже.

“Все в порядке” – универсальный ответ. Как будто все идет как надо. “Все в порядке” – матери, обеспокоенной, куда делся сын после матча. “Все в порядке” – Тоторе, посреднику: ничего не придется платить, еще и навар получит. “Все в порядке” – новоявленному главарю, желающему встретиться со старым боссом, для которого игра почти окончена.

“Все в порядке”. Так и должно быть.





Логово




Драго притащил всех в дом на улице Карбонари. Третий этаж изрядно обветшавшего здания, где жильцы практически не менялись. Старый зеленщик и нынешний владелец овощного магазина. Контрабандисты – предки, бандиты – потомки. Там не было новых жильцов, за исключением нескольких африканских сбытчиков, которым разрешили жить с семьями.

Там у Драго была квартира.

– Ее, парни, у нас не отняли. Это часть семьи Стриано, наше добро. Она принадлежала моему деду, Королю, он пускал сюда пожить тех, кто на него работал.

Действительно, в обстановке квартиры чувствовались отголоски прошлого: время остановилось там в восьмидесятые. Или, лучше сказать, законсервировалось. Словно сорок лет назад кто-то накрыл квартиру брезентом, защищая от бега времени, и поднял его только сейчас.

Мебель в этом доме казалась ниже, чем обычно, – столики, диваны, телевизор. Как будто люди, которые там жили всего-то несколько десятилетий назад, были ростом не выше метра шестидесяти пяти. Журнальный столик перед коричневым кожаным диваном мальчишки тут же превратили в подставку для ног. Большой торшер с цветным абажуром стоял между двух коричневых же кресел. И множество шкафов, забитых вещами, каких эти подростки в жизни не видели. Видеокассеты, например, с белой наклейкой, на которой кто-то второпях пометил год и название матча национальной сборной.

Но самым смешным казался телевизор. Он стоял на столике, придвинутом к стене, которая была оклеена обоями в бело-голубую полоску. Телевизор напоминал куб и весил, наверное, килограммов пятьдесят. В его выпуклом экране отражался полинявший интерьер квартиры. Зубик подошел к нему, как приближаются к опасному животному, и, держась на почтительном расстоянии, нажал на то, что, скорее всего, было кнопкой для включения питания. В ответ раздался скрежет, будто некая пружина наконец выпрямилась после векового бездействия.

– Ничего не пашет, – сказал Николас. В ответ на это слабый красный огонек загорелся, опровергая его слова.

– Раньше здесь скрывался кто-нибудь из нашей семьи, – продолжал Драго, – а еще Феличано, Граф, водил сюда своих баб. Это ничейная квартира.

– Здорово! – воскликнул Николас. – “Ничейная квартира”, прекрасно! Здесь будет наше логово.

Смешное словечко.

– Логово? – переспросил Агостино. – Что еще за логово?

– Логово, где мы будем собираться, решать все вопросы.

– Значит, первым делом надо сюда притащить Xbox[25], – обрадовался Агостино.

– Здесь будет наш дом, так, установим правила для всех, первое: никаких баб не водить, – продолжил Николас.

– Ну-у-у-у, – разочаровано протянул Чёговорю, – это ты, Мараджа, загнул!

– Если будем водить сюда баб, превратим нашу нору в бордель. Только мы, и все. Никаких друзей-приятелей. Только мы одни! И еще, – добавил он, – рот на замке. Это место только для нас.

– “Первое правило бойцовского клуба: не упоминать о бойцовском клубе”[26], – сказал Бриато.

– Молодец! – съязвил Чупа-Чупc.

– Да, но все равно заметят, что мы сюда ходим, – сказал Драго.

– Одно дело – заметят, и совсем другое – мы сами расскажем.




Улица была названа в честь карбонариев[27]. Она и сейчас так называется, улица Карбонари в Форчелле. Как нельзя более кстати для группы подростков, которые ничего не знали о карбонариях, но все же напоминали их, пусть не благородными намерениями, но самоотверженностью, слепой отвагой, которая выражалась в пренебрежении ко всему миру. Они принимали в расчет только свою волю как основание правоты собственных действий.

– Это наше логово, парни. Здесь можно отрываться, курить, да мало ли что! Драго согласен. Копакабана ничего не знает. Это наше дело.

Николас считал, что с этого нужно начинать. С квартиры, с места, где можно встретиться всем вместе и спокойно поговорить. Это сплачивает.

– Отсюда и начнем, – так и сказал.

Бисквит был единственным, кто все это время молчал, уставясь на носки своих белейших, новых кроссовок “Адидас”, будто хотел разглядеть там какое-то пятно.

– Бисквит, ты что, не рад? – спросил Мараджа.

Тот медленно поднял голову:

– Можно тебя на минутку, Нико?

“Нико”, не “Мараджа”… И голову понурил.

Никто не обратил на них внимания. Остальные тем временем переместились в спальню, увлеченные исследованием этой машины времени.

Бисквит сразу спросил:

– Нико, ты уверен, что квартира предателя – это то, что нам нужно?

Мараджа подошел к нему почти вплотную и наступил своими кроссовками на кроссовки Бисквита.

– Подлец – он и есть подлец, кровь тут ни при чем. Понятно? И потом, отец Драго никого не заложил. Ладно, пошли. Все нормально, – спрыгнул с ног Бисквита и добавил: – Пора уходить.

Ключи были только у Николаса и у Драго. Кому нужно было попасть в квартиру, отправляли им сообщение: “Вы дома?” Логово должно стать началом всему, так считал Николас. Это был их собственный дом, мечта любого подростка. Место, куда можно принести заработанные деньги, спрятать их в укромном месте. Припрятать, вынуть, пересчитать. Накопить. Вот что главное. Мараджа был уверен: серьезные дела можно начинать, когда есть сбережения, когда есть единая команда и логово, общее для всех. Так рождается семья. Так сбывалась его мечта: банда, паранца.





Чтоб я сдох




– Сколотим свою банду. Зачем под кого-то прогибаться? Будем действовать сами.

Все молча слушали Николаса. Пытались понять, как это – действовать самостоятельно, не имея оружия, ни черта не имея. В том числе авторитета – об этом, без сомнения, свидетельсвовали их детские черты.

Их считали детьми, да, собственно, они ими и были. И, как все, кто только вступает в большую жизнь, они не боялись ничего. Взрослые для них – стариканы, покойники, хлам. Единственное их оружие – звериные инстинкты человеческих детенышей. Звереныши и есть – скалятся, рычат, лишь бы напугать!

Жестокость, только она заставит считаться с ними тех, кто действительно вызывает страх и уважение. Они ж дети, ну и пусть! Завоевать авторитет. Создать хаос и править в нем: безбашенные, отвязные, без четкой системы координат.

– Мы сможем, у нас есть это… и эти тоже есть.

Николас достал из кармана пистолет. Вот она, главная задача – раздобыть оружие, завоевать авторитет.

– Николас… – Агостино перебил его. Кто-то должен был это сделать. Николас ждал такого момента. Ждал, как поцелуя, которым Иуда указал на Христа. Кто-то должен взять на себя смелость выразить сомнения. Стать козлом отпущения, ведь ясно же, что выбора нет, ты не можешь всегда взвешивать: за или против. Группа должна дышать в такт, а ритм дыхания и потребность в кислороде задает он, Николас.

– …Нико, ты уверен, что мы сами без проблем сколотим банду? Чтоб мне сдохнуть, Нико, надо получить согласие. Вот именно, все думают, что у нас в Форчелле никого не осталось, но если мы сойдемся с Капеллони, начнем подручными. Каждый сможет заработать, а потом потихоньку займем свое место.

– Послушай, Спичка, такие, как ты, мне не нужны, убирайся…

– Нико, я, может, не так объяснил, я хотел сказать…

– Да все я понял, Спичка, вот только нам с ними не по пути.

Николас подошел к Агостино, шумно втянул носом воздух, и плюнул ему прямо в лицо. Агостино не из робкого десятка и хотел ответить, но Николас вовремя увернулся. Они пристально посмотрели друг другу в глаза. Этого было достаточно.

– Ты просто ссышь. Трусы мне не нужны. Если сомневаешься, убирайся, – продолжил Николас.

Агостино знал, что многие разделяют его опасения, не только он считал, что сначала нужно договориться с боссами. Этот плевок в лицо был не просто унижением, это было предупреждение. И касалось оно всех.

– Вали отсюда, тебе тут не место.

– Вы просто куча дерьма, – ответил пунцовый Агостино.

– Ладно, Спичка, уходи, а то хуже будет… – вмешался Зубик.

Агостино не собирался никого предавать, но, как Иуды всех времен, оказался орудием в руках судьбы: уходя, он невольно подсказал Николасу следующий ход.