Падение Ворона

— Знаю.

— Базар есть. Пойдем, покатаемся!

— Я не телка, чтобы меня катать. Хочешь базарить — базарь здесь!

— Тогда пусть все нарисуют ноги!

Ворон кивнул, и братва вышла во двор, где ожидали Колхозник и Мясник. Между ними тут же завязался оживленный разговор.

Гангрена взял стул и сел напротив Ворона. Помолчал, внимательно ощупывая его взглядом.

— Что-то ты на батю не очень похож, — наконец сказал он. — Молот у нас в авторитете, и вопросов к нему никогда не было. Потому что он никогда косяков не упарывал…

— А я упорол, что ли? — хмуро спросил Ворон.

— Пока не знаю, — многозначительно покрутил головой Гангрена. — Начал ты круто: с пеленок зону топтал… но то не твоя заслуга — мамашкина. Она весь срок в ДээРе[7] прокантовалась, а это, считай, санаторий! Многие бабы нарочно залетают от кого попало, чтобы туда соскочить…

— Ну, ты базар-то фильтруй! — резко бросил Ворон и сел ровно, наклонившись вперед и уперев кинжальный взгляд в мутные глазки собеседника. — Метешь метлой, как фраер локшовый!

— Да ты что, Воронок, огорчился! — Гангрена даже за сердце схватился, встал и пересел на диван, обнял, погладил по спине, будто успокаивая. — Я и в мыслях плохого не имел про Марусю! Просто бывает так: шалашовки всякие дают кому ни попадя — или нашему брату, арестанту, или конвойному, или вольнонаемному, да мало ли кому… Все, чтобы свое положение облегчить, а ребенка потом бросают, он им и сто лет не нужен… Так что не огорчайся, братское сердце, мы к тебе со всем уважением, это от бати к тебе перешло, он у нас в авторитете… Да и ты по малолетке круто отметился: пришил какого-то крысеныша, и в воспиталке[8] себя поставил, как положено… Ну, да потом какое-то мутилово пошло, не о нем сейчас речь…

— Чего ты меня обнимаешь, как бабу? — Ворон попытался отодвинуться, но Гангрена не отпускал — рука орангутанга крепко обнимала его за плечи и не давала двинуться с места. — Руку убери, не понял?!

Двумя руками, с усилием, он освободился от непонятно какого объятия — дружеского или смертельного.

Гангрена причмокнул и немного помолчал, внимательным взглядом изучая Ворона.

— А речь сейчас о тебе, — продолжил он после многозначительной паузы. — Кто ты по жизни? Чем живешь? Чем дышишь?

— Такие вопросы в ментовке задают! — Ворон отодвинулся на полметра и уперся в диванную спинку.

— В ментовке тоже иногда дело спрашивают! Только им мы отзываться не обязаны, а среди своих ни у кого тайн нет…

— Точно нет?

— Правильным пацанам скрывать нечего, а кривых, да путаных я распознаю и выправляю, — назидательно сказал Гангрена. — Говорят, хорошо выходит!

— Выходит хорошо, а заходит хреново, как в том анекдоте! — презрительно бросил Ворон.

— Ты что? — нахмурился Гангрена. — Обоснуй!

— Баба лавэ занесла в СИЗО, ей муженька вывели в оперский кабинет, будто на допрос, покувыркались, она накормила его досыта, вернулся в хату, а там ты его в оборот взял: обнюхал, под ногтями поковырялся, только в жопу не залез… И объявил, что он наседка, вот его мусора и подкармливают! И честного фраера с твоей подачи задавили шнурком… Это правильно, по-твоему?

— Откуда узнал?! — Гангрена ощерился, мгновенно превратившись из доброго дядюшки в хищного зверя из камерных джунглей, которому не досталась положенная пайка мяса.

— Значит, попал в точку! — усмехнулся Ворон. — Ничего я не узнавал! Просто представил, что так могло быть! И угадал! А сколько у тебя таких косяков было — кто знает? Ты и сам не знаешь!

— Какой-то ты борзый, — огорченно сказал Гангрена. — Я к тебе с уважением, по-хорошему, а ты мои портянки нюхаешь… Сидишь на разборе, а у самого волына за ремешком сзади… Думаешь, ворона сильней кота?

— Бывает! — кивнул Ворон. — Я сам видел, как вороны заклевали двух кошек. Одну — на глушняк!

Гангрена засмеялся неприятным, булькающим смехом.

— Никогда не слышал, чтобы вороны ели кошек!

— Никто не говорит, что их съели. Просто завалили!

— И ты это к чему?!

— К тому, что хвостом не бей особо!

— Я не бью, хотя и волыну не ношу. — Гангрена криво и противно улыбнулся, выпустив на миг из рукава блестящее жало заточки, и тут же спрятал.

Понимай: показал для ума-разума…

— Это ты решил, что всех вокруг пальца обвел. А кто ты такой есть? Блатной? Тогда похвастай своими делами рисковыми и славными! Да скажи, кому ты в общак отстегиваешь? А если никому, то ты барыга, тогда почему за «крышу» не платишь? Почему под блатного косишь? Почему четких пацанов калечишь, да на всех углах волынами размахиваешь?

— Ты меньше меня щупай, а то не только пушку нащупаешь! Дела мои далеко отсюда, время придет — узнаешь… А кому я отстегиваю, спроси у Пита Лисицы…

Гангрена улыбнулся еще противней.

— Слышал я, что ты про Пита песни поёшь. Вроде, как в цвет выходит: с отцом твоим они кореша, да и сам Пит — вор по высшему уровню… Только где он? Сам-то знает, что ты им прикрываешься?

— Время придет — сам и скажет.


— Ну, ладно, подождем… Я слышал, в твоей хате завалили кого-то?

— Соседа. Я его пожить пустил.

— Пустил пожить, а получилось — умереть, — скорбно покивал головой Гангрена. — Всяко бывает. Бывает, нарочно подставляют, бывает, по дурости, бывает, по случайности. А у тебя как вышло?

— Не знаю. Не подставлял я его — это точно.

— Верю, верю, — заулыбался Гангрена доброй улыбкой. Во всяком случае, он сам считал, что она добрая. — На тебя никто и не думает.

— А о чем тогда вообще этот базар? Ты же не за мою жизнь побазарить пришёл?

Гангрена засопел обиженно.

— Ну, почему бы и не поговорить за жизнь с сыном старого друга? Хотя… Прав ты, не пустой базар гонять я заявился. Есть, друг мой ситный, одна непонятка: кто-то продал ментам пацана нашего — Пашку Бузу. Ну, и брательника его заодно. Брательника мусора шлепнули, а Пашку в богатяновскую тюрьму запихнули, ему тоже стенка светит… И вот вопрос встал, простой, до невозможности: какой же гад это сделал?

Теперь мутные глазки заблестели каким-то дъявольским огнем, и свет от этого страшного огня проник в самую душу Ворона.

— Про Пашку знали только двое — Короткий и Оскаленный, — продолжал Гангрена. — Короткий вздернулся, видно совесть замучила, а Оскаленный ничего не знает… Если ему, конечно, поверить. Но я-то никому не верю!

Гангрена по-свойски подмигнул.

— Кроме тебя, конечно. Вот и решил с тобой по душам побазарить…

— А чего со мной базарить? Меня в это время в Тиходонске вообще не было!

— Не было, — кивнул Гангрена, не отводя прожигающего взгляда. — Но когда появился, Оскаленный тебе все и обсказал!

— Да что он обсказал?! Мы прилетели, по дороге из аэропорта менты остановили, проверили документы, все шмотки перетрясли… Я спросил: «А что ж такое?» Оскаленный пояснил: «Мол, было нападение на магазин». Вот и все!

— Ну, а ещё Оскаленный тебе что говорил? — настороженно спросил Гангрена. Он весь подобрался, стал чутким и внимательным.

— Да, ничего!

— Вре-е-е-шь, братское сердце! А про то, что Пашка к нему заходил, маслята спрашивал? Говорил?!

— Ни про какого Пашку базара не было! Имен он вообще никаких не называл. Сказал: приходил один черт, просил маслят для «ТТ», он не дал и тот ушел. Всё!

Гангрена кивнул и заглянул в свой блокнотик.

— Да, так он и мне сказал. Значит, не брешешь. А кто это слышал?

Ворон пожал плечами.

— Джузеппе сзади сидел… Слышал, или не слышал — не знаю, мотор шумел, да и Оскаленный говорил тихо, мне в самое ухо…

— А этот твой Джузеппе, он из местных? Что-то не припомню такого.

— Ну, вообще-то не наш, лет пять назад приехал, да и по большей части со мной на выезде работает. А только вернулись, нас Оскаленный и встретил.

— Надо мне с ним поговорить. Он где сейчас?

— Во дворе ждёт.

Гангрена встал с дивана, подошёл к двери, открыл, оглянулся напоследок.

— Ну, бывай! Пока…

Через минуту со двора раздался его глуховатый голос.

— Заходите все! Кроме Джузеппе. Кто Джузеппе?

— Ну, я…

— Не нукай, не запряг. Идешь со мной! — Гангрена, не оборачиваясь, направился к подворотне. Джузеппе, осмотревшись, поплелся за ним. Колхозник и Мясник двинулись следом.

Они вышли на улицу с гремящими трамваями, где их ждала неновая серая «Волга ГАЗ — 24». Колхозник сел за руль, Джузеппе посадили рядом, а Гангрена и Мясник забрались на заднее сиденье, чтобы полностью контролировать ситуацию.

«Вот суки, — подумал Джузеппе. — Сзади можно и петлю накинуть, и шило сквозь спинку сиденья в сердце вогнать… А что я им своей пикой сделаю?»

Всю дорогу Гангрена и Мясник о чем-то тихо разговаривали, иногда переходя на шепот. Джузеппе не смог разобрать ни одного слова. «Волга» проехалась по Старопочтовой, свернула на Южный проспект, выскочила на мост и через несколько минут уже мчалась по левому берегу. Довольно скоро Колхозник по проселку свернул в лесополосу и остановил машину на небольшой полянке.

— Выходи! — скомандовал Гангрена, хлопая дверцей и, продираясь сквозь кусты, направился неизвестно куда. Джузеппе, нехотя выполнил команду. Гангрена, не оборачиваясь, шёл по пыльной траве, подтягивая одну ногу и нелепо болтая свободно висящими вдоль туловища руками. Со спины он был совсем не страшен, особенно для тех, кто его не знал. Джузеппе же был о нём наслышан, поэтому плёлся за Гангреной с щемящим чувством тревоги внутри. Они отошли недалеко, метров на сорок, но кусты и деревья отгородили их от машины многими километрами. Казалось, они одни на всем свете. Гангрена остановился, неожиданно резко развернулся и посмотрел в глаза Джузеппе.