Остров

— О’кей, — ответил я, как обычно, и ждал конкретных указаний. И получил.

— Миранде нужны тампоны. Купи ей.

Так-то я знаю, что за тампоны. Приблизительно. У нас были уроки полового просвещения, и мама держала тампоны в ванной, под раковиной, в детстве я как-то раз вытащил у нее один из пачки, мне подумалось, это какой-то маленький игрушечный зверек из мягкого хлопка, с мышиным хвостиком. Но купить? В этом я не разбирался. Может, они бывают разных размеров? Придется спрашивать? При одной мысли об этом я вспотел. Но вслух лишь повторил «о’кей» и побрел через ворота по подвесному мостику в город. Аптека на Хай была мне хорошо знакома, я много чего покупал там для Тюрка, но никогда прежде не осмеливался проникнуть в таинственный отдел со специальными товарами под вывеской «Женская гигиена».

Глаза разбежались при виде сбивающего с толку разнообразия ярких упаковок, все они специально так сделаны симпатичными, девчачьими и довольно удачно скрывают свое назначение. Быстренько, стараясь прикинуться метросексуалом, выполняющим просьбу подружки, и не показаться тихим извращенцем, глазеющим на медицинские изделия, я ухватил самую крупную пачку, что попалась под руку, с надписью «супер». Проверил — на боку изображены три синие капли (очевидно, красные рисовать не разрешается, слишком противно) — и поспешил к кассе, где меня с любопытством окинул взглядом продавец.

Вернувшись в школу, я передал упаковку (спрятанную в пакет от «Бутс») Лоаму. Тот глянул на пакет, на меня и сказал:

— Зачем они мне? Это Миранде, мне это ни к чему.

Тюрк, приплясывавший рядом с шефом (гангста-рэп), завыл гиеной:

— Зачем они ему, бро? Мужики таким не пользуются! Мы тут не все геи, амиго!

— О’кей, — повторил я привычное словцо. — Где… где Пенкрофт?

Лоам повернул кисть, чтобы свериться со своим суперфирменным самым-дорогим-какой-можно-купить-за-деньги хронометром.

— В девчачьей раздевалке, переодевается перед бассейном. Сейчас-то он ей и нужен. Метнись живо.

Тюрк цвиркнул зубом:

— На цырлах, бро!

Я развернулся и «на цырлах» поспешил к бассейну. В этой части школы дубовые панели с серебряными кубками сменялись высокотехничными бело-голубыми раздевалками, из которых открывался выход в еще более высокотехничный бело-голубой бассейн. Лоам и Тюрк почему-то следовали за мной по пятам — вообще-то мне проводники не требовались, ведь (только не примите меня за извращенца, как приняли в аптеке) я прекрасно знал, где переодеваются девочки. То есть это я думал тогда, что парни помогают мне отыскать Миранду. Вот и дверь с изображением девчачьей фигурки (ручки-ножки в виде палочек и юбка). Я постучал, прислушался. Ответа не было. Изнутри доносился острый запах бассейна, запах Миранды Пенкрофт. Лоам и Тюрк пыхтели у меня за спиной. Я обернулся, высматривая, не идет ли кто из девочек, попросить бы передать упаковку. Вдруг коридор заполонила целая толпа, но сплошь парни. Тюрк снова цвиркнул зубом, отвратительная манера.

— Что, бро, не открывают? Нико-о-ого-о не-е-ет, амиго?

Лоам стоял сбоку, вплотную ко мне, руки скрестил на груди, словно вышибала в ночном клубе.

— Придется тебе самому снести ей тампоны, ясно, Селкирк?

И они оба набросились на меня: Лоам распахнул дверь и втолкнул меня внутрь, а Тюрк ухватил сзади мои штаны и стянул их до колен. И я говорю про штаны не в американском смысле, то есть не только про брюки, а про штаны в английском смысле, то есть и трусы тоже. Я влетел в девчачью раздевалку, стреноженный, голый ниже пояса и с упаковкой тампонов в руке. Словно кто-то проник в мое подсознание, подсмотрел самый ужасный мой кошмар и воплотил его, превратив меня в звезду этого представления. Я уронил пачку на пол и подтянул штаны, но к тому времени все девочки из двенадцатого класса, включая Миранду Пенкрофт, успели разглядеть мою оснастку.

Девочки окружили меня и давай визжать. Обзывать извращенцем (само собой) и похуже. Ли орала пронзительнее и громче всех, оттаскивая при этом Пенкрофт подальше от меня, словно телохранительница. Я успел увидеть потрясенное лицо Флоры, открытый в изумлении рот, — и меня выкинули обратно за дверь. Лицо у меня горело от того, что увидели девочки, но и от того, что сам я увидел, — все это тщательно скрываемое нижнее белье, потайные части девчачьего тела, эти лямочки, кружева, и да, там волосы. И запахи — сотни спреев, дезодорантов, одеколонов и под всем этим элементарный, ни с чем не спутаешь, запах женщины. О боже!

В отделанном дубовыми панелями коридоре толпились парни, их явно созвали на это веселье, все ржали, распевали мои прозвища. Тюрк распаковал тампоны и осыпал меня ими. Мальчишки подобрали их и давай пуляться, раскачивать вылущенные из оболочки тампоны за хвостики. Это была последняя возможность поиздеваться надо мной до каникул, и они воспользовались ею на полную катушку. Целый рой смартфонов облепил меня со всех сторон, не мигая, они вели запись. Я еще домой не успею вернуться, а ролик с моим позором уже миллион раз просмотрят на Ютьюбе. А раз так, по крайней мере, покажем всем то, на что стоит полюбоваться. Я ловко поймал пролетавший мимо тампон — надо же, раз в жизни что-то ловко поймал — и с убийственно холодной яростью обернулся к Лоаму. Плотный кусочек ваты я держал двумя пальцами — маленький, смахивающий на мышонка.

— Сбереги его, — посоветовал я. — Миранде понадобится что-то побольше, чем ты ей можешь предложить.

Народ вокруг задохнулся то ли от смеха, то ли от шока, и даже Тюрк, правая рука Лоама, буркнул:

— Ну ты даешь.

Я сам не знал, откуда взялись слова. Совсем на меня не похоже — грубо, непристойно. Второй раз в жизни я попытался оскорбить Лоама, и за это время далеко ушел от носконюхателя. Еще за мгновение до того, как я произнес эти слова, я не ожидал от себя такого. Не ожидал я и удара. Я почувствовал его уже тогда, когда кулак врезался мне в лицо. Услышал девчоночий вскрик: «Не надо!» — и перед глазами сначала все вспыхнуло, потом померкло, жуткая боль пронзила зуб. Я рухнул на пол и на мгновение остался лежать, не двигаясь. Потом перевернулся на живот, прислушиваясь к металлическому вкусу крови во рту. Медленно, точно чудище Франкенштейна, поднялся — сначала изогнул позвоночник и встал на четвереньки, потом на ноги. Никто не двигался. Я видел белые пятна перепуганных лиц: даже Первые решили, что Лоам зарвался. Я слышал, как Тюрк выдохнул: «Ох ты ж!» Но я ни на кого не смотрел. И уж точно не смотрел на Лоама. Ощупал языком острый край сломанного заднего зуба — видимо, от удара он резко стукнулся о верхний. Поморгал, выпрямился. Все напряженно следили за мной, ожидая, как я поступлю, — пугливые, неуверенные, словно власть вдруг перешла ко мне. Только я ничего не стал ни говорить, ни делать. Повернулся и вышел из школы, пересек мост и покинул остров Осни. И плевать мне на завтрашнюю коронацию, когда Лоама в очередной раз увенчают серебряной крышкой и будут носить по двору под сыплющимися с неба цилиндрами. Это все без меня.

Я уходил, я покидал эту школу навсегда, я в жизни больше не увижу этого засранца.





12

Уговор




— Я хочу уйти из школы.

Я выждал до ужина или, если угодно, позднего обеда — мы садились все вместе за стол, когда родители возвращались с работы. Европейский обычай, что вы хотите. Несмотря на сломанный зуб, я впервые за три года наслаждался каждым кусочком пищи.

Мама аккуратно положила на скатерть нож и вилку, выровняла их так тщательно, словно урановые стержни. Отец подтолкнул очки к переносице, как он делал всегда, если что-то его озадачивало.

— Что ты хочешь сделать?

Я сглотнул и повторил:

— Уйти из школы. Я хочу уйти.

Мама ладонью коснулась папиного локтя.


— Погоди минутку, дорогой. А что же дальше? Тебе ведь надо сдать экзамены за весь школьный курс. Поступить в университет.

И тут по их лицам я понял, что мой план провалился. Я сам себе поставил подножку, блестяще сдав промежуточные экзамены, — блестяще сдав их отчасти потому, что пахал на Лоама и всех этих чурбанов Первых. Теперь мне светило еще два года до выпускных экзаменов, тюремный срок, да и университет, Оксфорд или Кембридж, родители непременно захотят, чтобы я поступал именно туда, окажется чем-то вроде Осни, в этом я был уверен. Я набрал в грудь побольше воздуха:

— Я могу научиться какому-нибудь ремеслу. Стать автомехаником. Кодировщиком. Работать в техподдержке.

Папа сложил руки будто на молитве.

— Сынок, мы нисколько не возражаем, если ты хочешь получить такую профессию. Но сначала закончи университет, чтобы иметь надежный тыл.

— И кроме того, — заговорила мама, и на ее лице проступило странное выражение. — Ты же всегда говорил… мы всегда говорили… — Она запнулась и сжала губы, на которых, как обычно, отсутствовала помада. Мама избегала смотреть мне в глаза, и вдруг я узнал это выражение на ее лице — это же было мое выражение лица, те самые черточки вай-фая на лбу. Мама чуть не плакала, и, когда я сообразил отчего, я с трудом сумел в это поверить.

— Это про то, что я стану президентом?

Она промолчала.

— Ты об этом, да?

— Нет, милый, конечно, нет. Смешно было бы думать об этом.

Потрясающе.

— Мам, наверняка можно стать президентом и без высшего образования. Вон хоть Трамп. Он, должно быть, и школу-то не закончил.

Мама принялась составлять тарелки одну на другую, очень тщательно, как будто от любого неосторожного движения они могли разбиться — весь мир мог разбиться вдребезги.

Этот спор — повышенные голоса, мамины слезы — оказался лишь первым из многих. Родители испробовали все способы. Они предлагали мне машину, роскошные каникулы, смартфон. Может быть, я соглашусь перейти в другую школу?

В технический колледж? Я отверг все приманки и все варианты дальнейшей учебы. За три года я успел понять, что не умею ладить с людьми. Я попросту не нахожу с ними общий язык. Так что мне требовалась работа, где человеческое общение сводится к минимуму. Вот машины — то, что надо. Мне требовалась работа для мальчика-острова.

— Почините мой компьютер!

— Готово, мэм.

— Почините мою машину!

— Можете ехать, сэр!

В ту завершающую неделю учебного года я впервые в жизни всерьез спорил с родителями. В итоге они вызвали меня к себе в кабинет, словно собирались объявить об увольнении, и усадили перед столом.

Оба они сидели в кожаных креслах, за ними уходили под самый потолок книжные стеллажи. Прямо над головой мамы я разглядел Библию в кожаном переплете, над которой я плакал в свой первый день в Осни, когда Лоам сломал мои очки — сломал их в первый раз. Первый из многих-многих разов. Меня травили три года. Пора с этим покончить.

— О’кей, лапонька. — Мама не столько заговорила, сколько испустила тяжелый вздох. — Мы предлагаем компромисс.

Уже хорошо: всю неделю мне не удавалось стронуть их с места. Я подался вперед. Теперь настала очередь отца.

— Мы готовы позволить тебе уйти из школы и начать работать.

Я вскинул в воздух кулак. Словно победитель спортивных состязаний:

— Йееееес!

— Но у нас с папой есть условие, — вмешалась мама.

Я снова откинулся к спинке стула.

— Какое?

В принципе, я бы на что угодно согласился, лишь бы не попасть больше в школу Осни.

— Та летняя школа «Подготовки к жизни», на которую ты записался, — напомнил папа. — Ты должен туда поехать.

Я-то совсем забыл. Перед экзаменами я согласился поехать в этот дурацкий лагерь, где-то за океаном. Я бы куда угодно записался, ведь я собирался уйти из школы, но я же не собирался туда взаправду. Наверное, папа без труда прочел все это на моем лице.

— Мы уже все оплатили, и тебя там ждут. И мы надеемся, лагерь поможет тебе взглянуть на ситуацию под другим углом. Там в игровой форме учат работать в команде, учат вниманию к другим, сотрудничеству.

— Твои родители не слепые, — добавила мама. — Мы знаем, что тебе в школе было нелегко.

Впервые она дала мне понять, что они все-таки догадывались о том, что со мной творилось. Я почувствовал, как вай-фай набрякает у меня на лбу. Надо бы пошутить, а то расплачусь.

— Очень мягко сказано.

— Поэтому мы хотим, чтобы ты поехал в лагерь. Попытался сблизиться с этими ребятами. Дай им шанс.

Я не стал говорить им, что «эти ребята» не заслуживают шанса и с ними не сближаться надо, а бежать от них подальше. Я спросил только: