Опоздавшие

Спасибо за заметку о выпускных торжествах Винсента. Я плакала, разглядывая фото. Какой он стал взрослый и красивый! Я и подумать не могла, что ему так повезет. Я никогда не забуду твоей роли в устройстве его жизни. Если б ты не отвела меня в ту миссию, я бы оказалась неведомо где и Холлингворты не усыновили бы моего мальчика.

Даже здесь газетные заголовки вопят о невзгодах Америки. Я ужасно рада, что вопреки всеобщему развалу Хэтэуэи сохранили дом на Пятой авеню. Представляю, как тяжело тебе и горничным, вынужденным исполнять мужскую работу. Мир меняется, но вовсе не к лучшему.

Пожалуйста, прости мое долгое молчание. Но ты всё поймешь, узнав мои новости.

Два года назад мама скончалась, упокой Господь ее душу, и на панихиде я сама перепугалась чуть не до смерти. Мне показалось, я вижу Тома, преклонившего колени! Но еще больше призрака меня поразило, что кто-то из Флиннов пришел проститься с покойной из семьи Моллой.

А потом вспомнила, что раздрая уже нет.

Конец ему положила война. Флинны и Моллои бок о бок сражались в окопах, и когда не все из них вернулись домой, брешь между нашими семьями исчезла. Бывшие солдаты не пожелали работать на земле и подались в города.

Ты, может, помнишь, что мы с Томом отправились в Америку благодаря его брату Дэнису, который прислал нам билеты. Я знать не знала, что он вернулся из Покипси. У нас тут многие фермеры состарились, а молодежь к земле ничем не заманишь. А вот Дэнис другой. После стольких лет на кожевенной фабрике, где отравленный воздух – что твоя газовая атака на фронте, он был рад-радешенек пасти коров.

Мы поладили сразу. И разве могло быть иначе? Нас объединяли Том и Америка, которая каждого из нас по-своему подвела. С Томом я была ослепленной любовью девчонкой. Дэниса я встретила женщиной с грузом прожитых лет. Но для любви это не помеха.

Вот и вышло, что наша старая ферма опять стала фермой Моллоев. У нас поля, луга, яблоневый сад и огород, на котором я применяю навыки, полученные от Нетти.

И самое главное, Бог дал нам ребенка, вот почему мне было недосуг писать письма. Алиша родилась два года назад, когда мне уже стукнуло сорок. Вообрази, сколько молитв я вознесла святой Анне. Дочка такая же рыженькая и синеглазая, как Винсент. Не надышусь, не налюбуюсь на нее. Мне как будто вернули пропущенные годы с маленьким Винсентом.

Несчетно раз меня подмывало сказать Дэнису, что у него есть племянник, вылитый он, который окончил один из лучших университетов Америки. Но, как говаривала сестра Джером, я борюсь с искушением. Винсента я вырастила Холлингвортом, путь он им и остается, если только Господь Бог не рассудит иначе. Как бы ни было тяжело, я обязана хранить обет молчания.

Прости, нужно заканчивать. Алиша проснулась и зовет меня. Желаю тебе веселых праздников и много радости в новом году. Пусть 1934-й принесет в мир добро.



P. S. Спасибо за рецепт рисового пудинга, только здесь днем с огнем не сыщешь хорошего риса.





48

Винсент




Манхэттен

1938



Винсент, как и вся семья, думал, что карьера его будет связана со скобяной фабрикой Холлингвортов. Но в 1932-м, когда он окончил университет, Великая депрессия уже набрала полные обороты. Спрос на скобяные изделия снизился катастрофически, а надежных партнеров, десятилетиями закупавших продукцию для универмагов, сменили молодые управляющие, не желавшие раскошеливаться на товар ручной работы. Градообразующее предприятие, в 1842-м основанное прадедом Винсента, было вынуждено сократить столько рабочих, что об этом писали в передовицах веллингтонских и даже хартфордских газет.

Незадолго до смерти деда руководство фабрикой перешло к дяде Бенно; Винсент был готов войти в число управленцев, но дядюшка посоветовал ему искать счастья на стороне.

– Примени свои таланты подальше от этого затрушенного городишки, – сказал он, когда дипломированный Винсент на Рождество приехал домой.

А перед тем был 1929-й.

Газеты писали, как в Черный вторник мистер Шервин, отец Хо-Хо, облачившись в опрятный синий саржевый костюм, лайковые перчатки и гамаши, на Пятой авеню бросился под трамвай. Впавшего в истерику вагоновожатого госпитализировали. На похоронах был уже не Хо-Хо, а Хорас. В университет он не вернулся.

Дядя Бенно заранее подыскал племяннику должность в хартфордской страховой фирме, но перспектива конторской работы померкла, когда в студенческом городке появился представитель рекламного агентства с Мэдисон-авеню, отбиравший кандидатов для работы нового типа – исследования рынка. Джордж Гэллап (Винсента и других студентов, приглашенных на собеседование, впечатлила его визитка, на которой значилось «Д-р Гэллап, магистр психологических наук») служил в агентстве «Янг и Рубикам», размещавшем рекламу в знаменитых журналах и радиопрограммах, хорошо известных Винсенту. Доктор Гэллап искал людей, желающих быть на передовой нового фронта – то есть убеждать покупателей в достоинствах таких американских товаров, как сгущенное молоко Бордена, граммофоны «Коламбия», мыло «Фелс» и прочих.

Несколько лет Винсент работал у «Янга и Рубикама», а потом его старый друг Осворт Хейден, тоже подвизавшийся на рекламном поприще, сообщил о вакансии в фирме «Джеймс Уолтер Томпсон».

– Здесь ты будешь администратором, а не мальчиком на побегушках, – сказал он.

Винсент отважился на переход и был вознагражден прибавкой к жалованью. И вот нынче по платной дороге он направлялся в штаб-квартиру «Крема красоты Ля Бланш» в Нью-Джерси. С ним ехал Осворт, который теперь стал Озом Хейденом, автором рекламных текстов. За рулем был Винсент. Водить машину он любил. Это было кстати, поскольку в рекламном бизнесе существовало любопытное неписаное правило: в поездках на встречи с клиентами роль водителя исполняет администратор. Он же получал служебную машину. Компания «Дженерал моторс» была в числе клиентов фирмы Уолтера Томпсона, и потому Винсенту выдали шестицилиндровый «олдсмобил». Машина стояла в гараже агентства, располагавшегося в небоскребе «Грейбар-билдинг», что избавляло от расходов на парковку. В доме из бурого песчаника в районе Шестидесятых улиц, где Винсент занимал половину верхнего этажа, гаража не имелось. Когда Винсента навещали родители или тетушки, он встречал их в вестибюле и препровождал на свой пятый этаж. Гости пыхтели, на площадках останавливались отдышаться и ахали над тяжелыми условиями, в каких приходится жить представителю рода Холлингвортов. Но Винсент считал, ему повезло найти квартиру за приемлемую цену в хорошем районе. Он получал приличное жалованье, однако боялся чрезмерных расходов. Если раньше в стране деньги текли рекой, то теперь стали оазисом в пустыне.

Осворт расположился на полу и, используя пассажирское сиденье как стол, правил текст в макете рекламы. Вообще-то это был даже не макет, а большой блокнот, где на листе тонкой бумаги художник изобразил девушку перед зеркалом, в котором ее отражение сияло, точно солнце.

– Какое слово для цвета лица точнее – «лучащийся» или «яркий»? – спросил Осворт.

Винсент уже усвоил: со своим мнением лучше не лезть. Считалось, что администраторы, а уж младшие и подавно, мало что смыслят в творческом процессе создания рекламы.

– А сам ты как думаешь? – вопросом на вопрос ответил Винсент, хотя, на его взгляд, слово «лучащийся» полнее передавало эффект от пользования кремом, в состав которого входил новомодный ингредиент радий. Но, может, это слишком в лоб? По непонятным причинам авторы рекламных текстов часто предпочитали иносказания.

– Радий стимулирует жизнеспособность клеток и способствует циркуляции крови, от чего кожа приобретает блеск, – сказал Осворт. – Пожалуй, возьмем «блестящий».

– В точку! – согласился Винсент, сбавляя скорость перед будкой приема платы. Он доверял решениям Осворта, уже получившего золотую статуэтку за рекламу сельтерской с бромом. Винсент приготовил мелочь, но, увидев новый пятицентовик с Джефферсоном, заменил его на старый с буйволом и лишь тогда отдал плату кассиру.


Осворт закончил правку и уселся на пассажирское сиденье.

– Закурим? – Он достал целлофановую пачку «Олд Голд».

Винсент предпочитал «Лаки Страйк», клиента «Янга и Рубикама», но теперь ему приходилось демонстрировать лояльность клиентам нового хозяина. Приняв угощение, он вынул из приборной доски зажигалку и поднес ее красный глазок к сигарете Осворта, а затем прикурил сам. Потом вставил металлический цилиндр обратно в гнездышко и, притопив его до щелчка, выдвинул прямоугольную пепельницу. Винсент смутился, увидев, что пепельница полна старых окурков, половина из которых со следами губной помады.

– Кто она? – спросил Осворт, пуская дымные кольца в ветровое стекло.

– Никто.

Осворт улыбнулся:

– Я-то думал, машина предназначена только для деловых поездок.

– Это наш клиент.

– Случайно, не Леота? – Осворт говорил о пышногрудой секретарше маникюрной фирмы «Кутекс», в них обоих пробуждавшей фантазии.

– Нет. – Винсент предполагал, что он не в ее вкусе.

Осворт стряхнул пепел, Винсент покосился на его завидно мускулистую руку. Осворт уже был женат и стал отцом. Он женился на Фанни, дочери дантиста, одной из двойняшек посимпатичнее. Чета Хейден с сыновьями-близнецами жила в Бруклине. А что с ним-то, Винсентом? Ему скоро тридцать, но мысль о собственной семье пугала до холодного пота.

Что же с ним не так? Был только один способ исправить настроение.

– Там под сиденьем бутылка, – сказал Винсент. – Плесни-ка нам по чуть-чуть.





49

Брайди




Бихмор, Ирландия, и Веллингтон, Коннектикут

Август, 1955



В тот день, когда Брайди Моллой-Флинн тихо скончалась во сне (это произошло, едва Дэнис и Алиша вышли из комнаты, разве могла она покинуть своих любимых, пока держала их за руки?), за океанской ширью, в четырех тысячах восьмистах километрах от старой семейной фермы в Бихморе, разразилась страшная гроза. Ливень вызвал невиданное в истории штата Коннектикут наводнение. Падали вековые дубы, по улицам плыли машины, спасатели на лодках и вертолетах снимали людей с крыш и деревьев. Веллингтонское озеро вышло из берегов и вынесло «универсал», затонувший в 1908 году. Холлингвуд не пострадал, а вот особняк Портеров на Вайн-стрит лишился половины террасы, что было весьма некстати, поскольку после смерти матери Эдмунда опустевший дом выставили на продажу.





50

Винсент




Верхний Ист-Сайд, Манхэттен

Август, 1955



В доме с консьержем на правильной стороне Парк-авеню Винсент склонился над фарфоровым корытцем в так называемой нянькиной ванной. Няньки-то не имелось. Мать вот не представляла, как без нее обойтись, но сейчас времена изменились. Жена Дороти ловила каждое слово Бенджамина Спока, советовавшего родителям доверять собственному чутью, не прибегая к наемным услугам. Винсент своему чутью не доверял. Он доверял отчетам по исследованиям.

Нынче Дороти, несмотря на проливной дождь, ушла на заседание своей женской ассоциации. Домработница Би взяла отпуск и уехала к родственникам в Кентукки.

Утром звонила мать, сказала, их затопило. Небывалая гроза, не дай бог, дерево упадет на дом. Винсент пожалел, что еще не изобрели устройство, позволяющее находиться в двух местах одновременно.

– Остались мы с тобой вдвоем, детка, – сказал он.

Рут, пока что единственное дитя, радостно залопотала.

Второй ребенок уже был на подходе, и для него выбирали имя: либо Абигайль (в честь бабушки Дороти), либо Бенджамин (в честь деда Винсента). Сберечь хотим мы имена любимых. Из какого это стихотворения? Или это рекламный слоган? Теперь все поэты работали в рекламе и богемой становились только после пяти вечера. Иногда казалось, что полученное классическое образование в его профессии излишне. Но закваска Троубриджа клиентов впечатляла. И потом, иначе он бы не встретился с Освортом, который свел его с нынешним боссом и будущей женой.