Опоздавшие

Не ответив, Сара заглянула в гостиную.

– Куда делся столик под столовое серебро?

– Мадам оказала любезность и осовременила наш дом, – промямлил мистер Холлингворт.

– Сейчас не модно выставлять напоказ барахло, требующее чистки, – рьяно вмешалась Ханна. – И потом, на старье это никто даже не смотрел!

Во взгляде Сары читался вопрос: с каких это пор ты так заговорила?

Мистер Холлингворт сделал еще попытку:

– Вот хорошенько отдохнешь, и мадам Брассар устроит тебе экскурсию по дому.

– Жду не дождусь. – Тон Сары полнился презрением.

Экскурсию! По собственному дому! Порой мужчины не понимают, как сильно ранят их слова, подумала Брайди.

О ребенке не произнесли ни звука. Врачи велели воздержаться от напоминаний о том, что лучше всего забыть.

Брайди помогла Саре подняться по винтовой лестнице. Помощь была необходима, поскольку с отполированных деревянных ступеней исчезли дорожки. Винтовая лестница создает из них зигзагообразный узор, утомительный глазу, сказала мадам.

– Она решила нас прикончить? – пробормотала Сара, хватаясь за перила.

Брайди, готовая в любую секунду ее поддержать, не спускала глаз с хозяйки, которая впервые за долгое время медленно одолевала лестницу.

Она решила, что не стоит рассказывать Саре об уровне отношений ее отца с мадам. Кроме нее и Нетти, полагала она, больше никто не знает, что интерес этой пары друг к другу выходит за рамки декора интерьеров.

Но вот Сара одолела лестницу и вошла в свою комнату.

– Зачем передвинули туалетный столик? – простонала она. – И почему кровать в другом углу?

– Согласно творческим замыслам мадам Брассар, – сказала Брайди, умолчав о том, что некоторое время француженка занимала эту комнату.

Сара присела на пуфик, Брайди так и стояла, и мизансцена эта знаменовала их возвращение к прежним ролям госпожи и служанки. Брайди водила пальцем по резному ананасу на спинке кровати и думала о том, что, видимо, нафантазировала себе возникшую близость с хозяйкой.

Ирландки считали, что в американском доме служить гораздо лучше, нежели в английском, поскольку американцы дружелюбнее к прислуге и не смотрят на нее как на пустое место или предмет мебели. Но вот теперь казалось, что англичане, пожалуй, предпочтительнее, ибо ты знаешь, чего от них ждать. У американцев же грань между хозяином и работником менялась непредсказуемо, причем исключительно по прихоти первого.

– Почему ты мне ничего не сказала? – Взгляд Сары был холоден. – Что происходит?

– По-моему, это признательность вашему отцу и вашему дому.

– Признательность? Или желание захапать и то и другое?

– Как это?

– Через замужество, как еще! – вспыхнула Сара, и стало ясно, что ею мгновенно подмечены все перемены не только в доме, но и в отце.

Она же хотела, чтоб ничто не менялось, чтоб дом был святилищем ее матери, этаким мавзолеем, где всё остается нетронутым. Но справедливо ли это по отношению к мистеру Холлингворту? Он-то живой. И притом мужчина, со всеми мужскими потребностями.





* * *


Если б активность мадам Брассар ограничилась легко отменяемыми новшествами вроде перестановки мебели, Сарина неприязнь к ней, наверное, рассосалась бы. Но однажды вечером Сара застала Ханну за чтением «Мадам Бовари», полученной от француженки для практики в ее родном языке, и тогда заявила отцу, что гостья должна немедленно их покинуть не только ради покоя в доме, более не нуждающемся в ее услугах, но ради нравственного здоровья шестнадцатилетней девушки, которой слишком рано погружаться в амурные страсти, преподнесенные на заморском наречии.





* * *


Вскоре мадам Брассар объявила, что дела, к сожалению, требуют ее отъезда. Она зашла в кухню и вложила в руку Брайди купюру столь большого достоинства, что зардевшаяся девушка отказалась ее принять. Позже Нетти растолковала ей, что так заведено и обижать гостей отказом от чаевых нехорошо, и потому она вот берет что дают. Брайди сокрушалась, что проморгала свою удачу, чем лишний раз доказала: она ирландка, а никакая не американка. Однако потом, к вящей радости, обнаружила ту самую купюру в кармане фартука, куда ее незаметно сунула мадам Брассар.





* * *



И вот одним утром француженка со всеми распрощалась в вестибюле, где снова был виден агрессивный паркет, и в автомобиле под управлением Оскара отправилась на вокзал. Огромный сундук в машине не поместился, его погрузили в старомодный семейный экипаж, запряженный одолженной лошадью, которой правил мистер Холлингворт. То и дело он оборачивался, проверяя, что поклажа не соскользнула с кожаного сиденья, и ехал медленно, точно катафалк, везущий гроб.

После этого мистер Холлингворт как-то попритих, но ко Дню благодарения вновь обрел былую жизнерадостность.





29

Эдмунд




Центральный вокзал

Осень, 1911



Вскоре после возвращения Сары в Холлингвуд Эдмунд оставил родительский дом и переехал в ее бывшую девичью спальню. Сара в нем нуждалась. Ей всюду мерещилась гибель.

Ханна, обитавшая над ее комнатой, жаловалась, что сестра часто встает по ночам. Она это поняла по шуму снизу, ее будившему. В первую же ночь после переезда Эдмунд увидел, что Сара выбирается из своей постели, на цыпочках перепрыгивает по коврикам, точно по мосткам, и тщательно проверяет каминный экран. Днем она обходила дом снаружи, выискивая потенциально опасные предметы. Велела работнику убрать ковровые дорожки в вестибюле, опасаясь, что кто-нибудь о них споткнется. Отключила все газовые лампы, и Брайди пришлось просить Эдмунда вновь их подключить, дабы иметь возможность по вечерам заниматься мелкой работой. Сару еле-еле уговорили не спиливать старое тюльпановое дерево – она вдруг решила, что оно непременно упадет на дом.

Поначалу Сара отмахнулась от предписанных Старым доктором работ в саду, но однажды появилась в соломенной шляпе и великоватых ей замшевых перчатках, а потом уже постоянно ковырялась в неподатливой земле. Эдмунд заскочил на Вайн-стрит и привез ей книги популярных садоводов, некогда купленные по случаю в Лондоне. Сара постигала науку ландшафтного дизайна и ухода за садом, зимовки цветочных луковиц и создания клумб амфитеатром. Она увлеклась новомодным ландшафтным направлением, стремившимся усилить природную красоту.

К середине осени Сара вроде бы совсем оправилась и получила разрешение вернуться к хлопотам молодой хозяйки дома.

И тогда вдруг Эдмунд отведал вкус скорби, прежде осаждавшей его жену.

Накрыло его без всяких уведомлений. Вместе с партнером фирмы Филлипом Боггсом он ехал на деловую встречу в Нью-Йорке. (Филлипа тоже назвали в честь его отца, дабы название юридической фирмы нерушимо отражало преемственность поколений.)

Поезд медленно въезжал в сумрак заново крытого дебаркадера Центрального вокзала. Эдмунд и Филлип говорили о патенте на рессорную детскую коляску. Филлип перечислял достоинства изобретения, обеспечивающего комфорт младенцев, и тут вдруг Эдмунд всхлипнул, что вызвало чрезвычайное смущение и растерянность его коллеги. Глаза Эдмунда увлажнились, и он, пытаясь это скрыть, высморкался в большой носовой платок. Филлип смолк и, отметив дрожание двойной золотой цепи, пересекавшей жилет его спутника, стал сосредоточенно собирать бумаги в кожаный портфель с медными уголками.

Заскрежетали тормозные колодки, состав рывками остановился.

– Ступай, встретимся под часами «Билтмора», – просипел Эдмунд. Он тер платком глаза, словно в них попала сажа из паровозной трубы, хотя поезд был на современной электрической тяге.[10]

В здании вокзала, залитом ярким светом, Эдмунд укрылся за мраморной колонной и, уткнувшись лицом в рукав, неудержимо расплакался. Вокруг сновали пассажиры, никто на него не обращал внимания, но потом неподалеку остановился какой-то человек в фетровой шляпе. Эдмунд повернулся к нему спиной, надеясь, что незнакомец уйдет. Через минуту-другую, немного успокоившись, он оглянулся и с досадой увидел, что тот никуда не делся и даже подошел чуть ближе.

– Сочувствую вашим горестям, сэр, – заговорил человек, стараясь перекрыть вокзальный шум. – Я и сам в несчастье. Не окажете ли помощь посильной суммой?

Эдмунд закатил глаза к потолку, усеянному тысячами рукотворных звезд, и, пошарив в жилетном кармане, выдал просителю медяк. Тот поклонился и ушел.

Вечером, готовясь ко сну, Эдмунд глянул на изящные обнаженные руки жены, и его вдруг охватило желание поделиться тем, что с ним нынче произошло. Укрывшись одеялом, он ждал, когда Сара закончит возиться с флаконами на туалетном столике. Но вот она выключила свет и забралась в постель.

– Спокойной ночи, – сказала Сара, умащиваясь рядом.

– Спокойной ночи, – ответил Эдмунд. Безмятежный голос жены заставил его отказаться от своего намерения. Он понял, что напоминание о том, с чем ей только-только удалось справиться, вернет ее в прежнее состояние. Нет, не приведи господь.





30

Сара




Веллингтон, Коннектикут

1912–1914



Однажды утром тренькнул дверной звонок – посыльный «Вестерн Юнион» доставил каблограмму из Лангедока. Феликс извещал родных о рождении дочки, Розэ (ударение как в сорте вина) Холлингворт-Шарбонно.

Новость, обрадовавшая всё семейство, в Саре породила зависть и отчаяние.

Ей никогда не стать матерью – доктор Спенсер подтвердил, что нет никакой надежды. Пережитое в роддоме испытание привело к закупорке труб и непоправимому смещению матки. Все мечты о том, как она будет качать малышку на колене, поддерживать за ручки, помогая сделать первые шаги, и поглаживать по спинке засыпающее дитя, развеялись в прах. Вспоминалась детская комната в миссии, уставленная кроватками с нежеланными детьми. Сара не сумела исполнить того, что другим далось без всякого труда.