Опиум. Вечность после...#2
Часть 42 из 52 Информация о книге
Евины губы кривятся, она больше не может сдерживаться, и первая слеза собирается огромной каплей на её нижнем веке. - Я ушёл, потому что понял: жить так дальше бессмысленно - ни она не делала меня счастливым, ни я её. Да я вообще никого не делаю счастливым! - Меня делаешь, - вспыхивает, и слёзы дождём. Ева с силой обнимает меня обеими руками, прижимает лицо к груди и повторяет: - Меня делаешь! И я млею, хотя знаю, как мало истины в её словах. Но она сама в это верит, и мне хорошо. Настолько глубинно, что я даже прикрываю глаза: ради таких моментов и стоит жить. Не успеваю опомниться, как уже целую её лицо и честно признаюсь: - Я только пытаюсь. И по привычке меня тут же несёт дальше: - А ты не позволяешь, не хочешь впустить меня полностью! Чувствую, как напрягаются её плечи: - Я не буду спрашивать, не буду! Не прячься! - прошу её. Но она уже другая, уже юркнула в свою раковину. - Ева, мы всё исправим. Повторим то, что было, но должны делать это вместе! Её губы касаются моей ключицы. Это место особенное для меня, но в данную секунду она об этом не помнит. - Тебе нужно кое-что понять, Ева, - наседаю. Беру её руку и прикладываю к её груди: - Как много здесь всего? - Очень много, - выдыхает. Отрываю её ладонь, целую и прижимаю к своему сердцу: - Здесь - столько же, тут твоё отражение, Ева. Просто знай: мне страшно жить без тебя. Так же сильно, как и тебе без меня. Мы больше, чем просто пара, ты ведь знаешь. У тебя нет конкуренток, Ева. Больше того: их никогда не было! - Раньше у тебя была совсем другая жизнь! До меня… - Да, в ней не было тебя. - Ты был обеспечен, известен, успешен, а теперь… - А теперь я засыпаю, обнимая тебя. И просыпаюсь, чтобы обнять крепче. - Ты живёшь вдали от своей семьи! - Я живу в самом центре своей семьи, и сейчас буду целовать её губы! Целую, но она выворачивается: - Твой сын растёт без тебя! А это удар в солнечное сплетение. - Да, это так. Но, похоже, я с этим смирился, потому что дети – не главное в жизни мужчины. - Что главное? - Женщина. - Какая? - Ты. - Почему твой мак выглядит иначе? - Потому что я вывел «нашу» татуировку. Мне не хватает выдержки смотреть в её глаза. Силюсь, но у меня не получается: моим собственным зрачкам слишком больно, их будто обжигает её страданием, обидой. Сердцу моему больно, груди, мышцам, коже. Но я принуждаю себя: «Сделал – отвечай. Тяни, вытягивай. Вас обоих». - Если вывел, откуда тогда эта? – спрашивает так тихо, что её вопрос я едва могу расслышать. - Сделал новую. - Зачем? - Не смог жить без неё. Теперь она плачет в моих руках. Беззвучно, бесшумно, только вздрагивает и быстро-быстро дышит. Я прижимаюсь губами к линии роста волос на её лбу: знаю, как она любит, когда я ласкаю её именно в этом месте. Всегда расслабляется, отпускает напряжение, отдаётся, доверяет. И в этот душераздирающий момент я испытываю безмерное желание утешить, утолить сжигающую её боль из-за моего предательства, потому что отвернуться от того, кто тебя любит – это и есть предательство. Но парадокс в том, что я только теперь оказался способен до конца осознать и прочувствовать, что именно сотворил с ней: не могло подобное произойти с Мел или любой другой из тех женщин, кого я успел познать в своей жизни. Именно с Евой закономерно должно было случиться именно то, что случилось, потому что только её я по-настоящему любил, ни чем и ни в чём не ограничиваясь. Она была одета в эту любовь в течение года: я укутывал её, заматывал, словно в шаль, оберегая от всего, что могло бы огорчить, обидеть, расстроить. И я оказался единственным человеком, кто сумел любить Еву так, как ей всегда было нужно, с самого её рождения: безусловно, безгранично, безутешно. Она не просто привязалась ко мне, она проросла в меня… или я в неё, не знаю. Но существовать отдельно от меня она не смогла. И не может до сих пор. Закрываю глаза, прижимаю её тело к себе покрепче и пою… Чушь какую-то, несуразицу без музыки и без рифмы. Обрывки давно забытых песен, припевы в основном. - Не пой! – выдыхает, но в её голосе я слышу смех. Пусть он сквозь слёзы, но, всё же, это смех. Немного неуклюжей радости для моей Евы. Единственной женщины, которую я когда-либо любил, люблю или смог бы полюбить. - Ты – мой Ооопиууум… - тяну нараспев. – Моя единственная любииимая… Моя Еееваааа - моя дееевочка… Сегодня плохо, завтра хорошо. Тот же берег, тот же пляж, дом и песок. Но Ева другая: мягкая, счастливая, топящая меня в своей улыбке. Она на песке, я нависаю над ней, и моя правая неутомимая рука ласкает её нежное бедро. Я хочу целоваться в губы, но у неё сегодня игривое настроение – тянет меня за волосы в обратном направлении, не давая приблизиться. Я ей подыгрываю, но хочу доказать, что боль меня не остановит. И когда наши губы, наконец, соприкасаются, это уже не просто поцелуй, это – наша жизнь. И пальцы в моих волосах больше не тянут, они прижимают меня к ней, к моей Еве. Я знаю, как заставить её дышать чаще, как вымолить «тот самый взгляд», и делаю это: - Любимая… Глава 42. Болезнь Мы могли бы никогда об этом не узнать. И, наверное, в жизни так и случается: многие истины оказываются открытыми лишь по воле случая. Как это было у нас. Итак, мы могли бы никогда об этом не узнать, если бы не болезнь. Евина болезнь. Мы в Ванкувере, приехали впервые за последний год. С тех пор как Мел согласилась привозить ко мне Дариуса сама, надобность в перелётах отпала. Ева лежит в госпитале на обследовании. У неё обнаружили опухоль в почке, но нам повезло – стадия начальная и шансы на полное выздоровление максимальны. Ева ни на что не жаловалась, жила как обычно. Так же с аппетитом ела, так же хорошо спала, так же радостно улыбалась по утрам. И вечерам. И во всё остальное время. Я только раз заметил, как она склонилась над столом, уперев руки в столешницу. Только один единственный раз. Но этого хватило, чтобы почувствовать, просто ощутить каждым фибром своей души, что моя девочка в опасности. Купил билеты. Собрал чемоданы. Схватил Еву за руку, и вот мы здесь. Диагноз врезал по нашему хрустальному миру тяжёлой бейсбольной битой. Тесный кабинет врача, проводившего диагностику, завертелся, поплыл, растворился в пульсации страха в моих ушах, висках, груди. Больно слышать приговор, страшно смотреть в её глаза. Отчаянно сжимаю её руку своей, и в силу этого жеста вложено всё, что я хотел бы сказать словами, но в данную секунду не могу – ком в горле. Ева сжимает мою в ответ - она всё поняла: нельзя уходить навсегда, когда тебя любят так, как я люблю. Нельзя бросать свою половину в одиночестве, обрекая на ожидание собственного конца, потому что жизнь больше уже не будет жизнью. Я вспомнил, Лера как-то рассказывала, что у неё с давних пор больные почки. Позвонил ей всего лишь спросить совета, а вышло так, что уже через сутки Алекс перевёз Еву в клинику в Штатах - туда же, где годы назад вылечил свою Леру. И я, конечно, рядом. Мне больше нигде не нужно быть, моё место там, где моя Ева. Мы с другом стоим в больничном коридоре и делаем то, чего я никогда бы не мог себе вообразить – спорим о деньгах. - Ну продашь ты свой дом в Доминикане, сколько выручишь? Копейки. А жить-то вам где-то нужно, когда всё закончится! - Не известно, КАК ещё всё это закончится. Ева подавлена, как будто всё решила для себя. А без неё эти дома мне не нужны. - Во-первых, никогда! Слышишь? Ни на секунду не переставай верить, что это - временная трудность. Испытание, беда, с которой вы вместе справитесь. Во-вторых, о каких домах ещё ты говоришь? - О родительском. Доминиканский ничего не стоит, но родительский и Евин – растут в цене. - Вот именно! Сейчас не время продавать. Это было бы глупейшим решением! Но не это главное: я бы никогда не продал родительский дом, если бы мог им распоряжаться. Но меня в шесть лет никто не спрашивал! - Не продал бы? Не верю! Если бы в ситуации, подобной нашей, не дай Бог, оказалась твоя Лера, ты бы себя продал, не только свои дома! – спорю. Алекс вздыхает и, помолчав, совершает последнюю попытку: - Я понял тебя. Но просто послушай: я хочу помочь этой девочке. И не потому, что она твоя сестра… жена, любимая, нет, не поэтому. Я могу это сделать, и я хочу это сделать. Больше того: мне это ничего не стоит! Подумай, каким стрессом будет для неё новость, что всё, что у вас было, ушло на её лечение? - Да, ты прав. Но придётся пережить. У меня ещё есть три ресторана в Ванкувере, голодать не будем. - Голодать не будете, это так, но ресторанный бизнес сейчас не тот, что прежде. Сам знаешь. Моя команда выкупила два заведения у твоей бывшей жены – кандидаты на банкротство. Люди стали лениться, заказывают еду на дом, ты посмотри, компании доставки растут как грибы после дождя! - Алекс, я не возьму твои деньги. - Давай так: сейчас мы оставим этот вопрос. Мои фонды уже оплатили всё, что нужно, тебе ни о чём не надо беспокоиться. И чтобы ты не чувствовал себя должником, давай просто договоримся, что ты снимешь для меня хороший фильм. По книге моей жены, - подмигивает. Не могу не улыбнуться: