Оливия Киттеридж

— У вас, по крайней мере, есть ДНК, которую можно разбрасывать, — ответил он, по-прежнему держа руки в карманах. — У меня-то никаких внуков не будет. Во всяком случае, настоящих.

— Что вы хотите этим сказать? Как это — не будет «настоящих»?

Ему потребовалось много времени, чтобы заговорить снова, как она и ожидала. Взглянув на него, она заметила, что он выглядит не самым лучшим образом: в лице появилось что-то неприятное, голова вытянулась вперед, а плечи ссутулились еще больше.

— Моя дочь избрала себе альтернативный стиль жизни. Далеко, в Калифорнии.

— Я думаю, Калифорния, как всегда, самое подходящее для этого место. Для альтернативных стилей жизни.

— Она живет с женщиной, — пояснил Джек. — Она живет с женщиной, как другие живут с мужчиной.

— Понятно, — сказала Оливия.

Они уже дошли до указателя первой мили — в тени стояла гранитная скамья.

— Хотите посидеть? — спросила Оливия.

Джек сел. Она тоже села. Оба глядели за реку. Пожилая пара прошла мимо, держась за руки, оба кивнули им, как бы сочтя их тоже парой. Когда пара отдалилась достаточно, чтобы не слышать, о чем они говорят, Оливия задала свой вопрос:

— Я так понимаю, что вы не одобряете все это — насчет вашей дочери?

— Я совершенно этого не одобряю, — сказал Джек. Он выпятил подбородок. — Возможно, я человек недостаточно глубокий.

— Ну что вы! Вы человек тонкий, умудренный опытом, — возразила Оливия и добавила: — Впрочем, могу предположить по собственному опыту, что это одно и то же.

Он посмотрел на нее. Его старческие брови высоко взлетели от удивления.

— Правда, сама-то я нисколько не тонкая, не умудренная. По сути, я крестьянка. И я подвержена сильным страстям и предубеждениям, как настоящая крестьянка.

— И что все это означает? — спросил Джек.

Оливия сунула руку в карман, извлекла оттуда темные очки, надела их. Через некоторое время Джек сказал:

— Давайте по-честному. Если бы ваш сын сообщил вам, что желает спать с мужчинами, влюблен в мужчину, живет с ним, спит с ним, создает с ним «семью», — вы что, на самом деле полагаете, что не были бы против?

— Я не была бы против, — резко ответила Оливия. — Я любила бы его всей душой.

— Вы просто сентиментальничаете, — упрекнул ее Джек. — Вы не знаете, что бы вы почувствовали, потому что вам не пришлось с этим столкнуться.

У Оливии разгорелись щеки. Она почувствовала, как у нее под мышкой одной руки выступил пот.

— Мне со многим пришлось столкнуться.

— С чем, например?

— Например, с тем фактом, что мой сын взял в жены негодяйку, которая сначала перевезла его в Калифорнию, а потом бросила.

— Статистически, Оливия, такое все время происходит. В пятидесяти процентах.

— Ну и что? — Ответ Джека ее поразил своей глупостью и нечуткостью. — А какова статистика касательно детей-геев? — спросила Оливия.

Ее ступни показались ей невероятно огромными, они торчали на концах ее голеней, бросаясь в глаза. Она убрала ноги под скамью.

— Она меняется. Каждое новое исследование сообщает новые сведения. Но вполне очевидно, что вовсе не пятьдесят процентов наших отпрысков оказываются геями.

— А может, она вовсе не гей, — предположила Оливия. — Может, она просто не выносит мужчин.

Джек Кеннисон скрестил руки на голубой ветровке и пристально смотрел прямо перед собой.

— Не уверен, что это надо было говорить, Оливия. Я же не предлагал вам теорию о том, почему ваш сын взял в жены негодяйку.

Оливии понадобилось какое-то время, чтобы проглотить его замечание.

— Прелестно, — сказала она. — Какие прелестные вещи вы говорите.

Она поднялась со скамьи и не стала оборачиваться, чтобы взглянуть, встал ли он тоже. Но услышала его шаги у себя за спиной. Тогда она пошла медленнее, чтобы он смог идти рядом. Она направлялась назад к машине.

— Я все-таки не понимаю, что вы имеете в виду, когда говорите, что вы крестьянка. У нас в стране, мне думается, крестьянства нет. Вероятно, вы хотели сказать, что вы ковбой. (Оливия бросила на него взгляд и удивилась, он добродушно улыбался.) — Я вполне могу увидеть в вас ковбоя, — заявил он.

— Прекрасно. Я — ковбой.

— Тогда, значит, республиканец? — помолчав с минуту, спросил Джек.


— Ох, ради всего святого! — Оливия остановилась и взглянула на него сквозь темные очки. — Я же сказала — ковбой, а не дебил! Вы имели в виду, что у нас ковбой в президентах ходит? Или что до него президентом был актер, игравший ковбоев? Позвольте мне сообщить вам, что наш теперешний дебил, кокаиновый экс-наркоман, никогда ковбоем не был. Он может носить все ковбойские шляпы, какие есть на свете. Он просто забалованный отпрыск богатого владельца поместья. Меня от него просто тошнит.

Она была по-настоящему взбешена и не сразу заметила, что Джек смотрит в сторону, что лицо его как-то замкнулось, будто он мысленно отошел от нее подальше и просто ждет, чтобы она закончила свою тираду.

— Боже! — сказала она наконец. — Не может быть!

— Чего не может быть?

— Вы за него голосовали.

Вид у Джека Кеунисона был усталый.

— Вы голосовали за него. Вы, мистер Гарвард. Мистер Интеллект. Вы проголосовали за этого вонючего подонка!

Он рассмеялся, коротко, словно пролаял.

— Боже мой, вы и правда подвержены страстям и предубеждениям, как настоящая крестьянка.

— Вот именно, — сказала Оливия. Она двинулась вперед своим обычным темпом, бросив ему через плечо: — По крайней мере, у меня нет предубеждения против гомосексуалистов.

— Да, — бросил он ей вслед. — Только против белых мужчин с деньгами.

Это верно, черт бы тебя побрал, подумала она.



Она позвонила Банни, а Банни — Оливия просто не могла в это поверить — расхохоталась по-настоящему.

— Ох, Оливия! — воскликнула она. — Неужели это так важно?

— Важно, что кто-то голосовал за человека, который врет всей стране. Банни, ради всего святого, наш мир влип в хорошую неразбериху.

— Тут ты в общем-то права, — согласилась Банни. — Но наш мир вечно влипает в хорошую неразбериху. Думаю, если тебе доставляет удовольствие его общество, стоит спустить это на тормозах.

— Его общество мне удовольствия не доставляет, — сказала Оливия и положила трубку. Ей никогда не приходило в голову, что Банни — дура, но вот поди ж ты!

Ужасно, однако, когда никому нельзя ничего сказать. Оливия ощущала это с каждым днем все острее. Она позвонила Кристоферу.

— Он республиканец, — сообщила она.

— Это ужасно, — ответил Кристофер. А потом: — Я подумал, ты звонишь, чтобы узнать, как твой внук?

— Конечно, я хочу знать, как он. Жаль, что ты мне не звонишь, чтобы сказать, как он.

Где и каким образом произошел этот разрыв между нею и ее сыном, Оливия не могла бы объяснить.

— Я же звоню тебе, мама, — возразил Кристофер. — Только…

— Только — что?

— Ну, с тобой довольно трудно разговаривать.

— Понятно. Во всем виновата я одна.

— Нет, во всем виноват всегда кто-то другой. Это я и хотел сказать.

Наверняка это психотерапевт ее сына, это он виноват в том, что происходит. Кто мог когда-нибудь ожидать такого? Оливия произнесла в трубку:

— «Не я, — сказала Рыжая Курочка».

— Что?

Оливия повесила трубку.

Прошло две недели. Она стала ходить вдоль реки раньше шести утра, чтобы не наткнуться на Джека и еще потому, что теперь просыпалась, проспав совсем немного часов. Весна была великолепна и походила на оскорбление действием. Звездоцветы просунули белые венчики сквозь ковер сосновых игл, у гранитной скамьи виднелись группки пурпурных фиалок. Она прошла мимо той самой пожилой пары, которая по-прежнему держалась за руки. После этого она перестала выходить на прогулку. Несколько дней она не вылезала из постели, чего — насколько помнила — не делала никогда в жизни. Она была не из тех, кто любит поваляться в кровати.

Кристофер не звонил. Банни не звонила. Джек Кеннисон не звонил.

Однажды она проснулась в полночь. Включила компьютер и написала на электронный адрес Джека (адрес остался у нее с тех пор, как они встречались за ланчем и ездили на концерт в Портленд): «Ваша дочь вас ненавидит?»

Утром пришел простой ответ: «Да».

Оливия подождала два дня. Потом написала: «Мой сын меня тоже ненавидит».

Через час пришел вопрос: «Это вас убивает?»