Оливия Киттеридж

— Ну что ты там нашла, Бика-Бек? — спросил Дэвид.

Он сидел на полу, целясь пультом в телевизор, меняя каналы, как только включалась реклама. Над ним в окне отражался экран телевизора, отражения прыгали и плясали по темному стеклу.

— Требуется ассистент зубного врача, — ответила Ребекка со своего места за столом. Она обвела объявление карандашом. — Предпочтителен опыт, но они обучают, если это необходимо.

— Ох, милая моя, — сказал Дэвид, не отрывая взгляда от телевизора. — В чужих ртах копаться?

Что тут поделаешь — найти место работы было для нее проблемой. Единственным занятием, доставлявшим ей удовольствие, была работа в магазинчике «Луч мечты: мороженое из машины», где она одно лето помогала наполнять мороженым из фризера[45] стаканчики и вафельные рожки. Каждый день к двум часам хозяин напивался и позволял своим помощницам есть мороженое сколько влезет. Ребятишкам, забегавшим туда, они так набивали вафельные рожки ванильным мороженым, что у тех глаза вылезали на лоб. «Эт' х'рошо, — говорил им хозяин, зигзагами пробираясь между фризерами. — Доведете эту лавчонку до банкротства, а мне — насрать!»

Как раз перед тем, как Ребекка съехалась с Дэвидом, она служила секретаршей в большой адвокатской фирме. Некоторые адвокаты звонили ей по телефону и велели принести кофе. Даже адвокаты-женщины делали то же самое. Она задавалась вопросом: есть ли у нее право сказать им «нет»? Но это было не так уж важно, потому что через несколько недель они прислали к ней женщину, и та объявила Ребекке, что она слишком медленно работает.

— Запомни, лапочка, — сказал Дэвид, снова переключая каналы. — Уверенность — вот главный козырь в этой игре.

— Ладно, — ответила Ребекка.

Она все обводила и обводила карандашом объявление, пока кружок не занял чуть ли не полстраницы.

— Войди с таким видом, будто им повезло, что они смогут взять тебя на работу.

— Ладно.

— Но, конечно, не с угрожающим.

— Ладно.

— И будь дружелюбна, но не говори слишком много. — Дэвид прицелился из пульта, и телевизор выключился. Дальний конец гостиной погрузился во тьму. — Бедная моя старенькая лапочка, — произнес Дэвид, поднявшись на ноги и подойдя к Ребекке. Он обвил рукой ее шею и сжал играючи. — Надо бы нам вывести тебя на лужок и пристрелить, бедная моя старушка.

После всего Дэвид всегда сразу засыпал, но Ребекка часто по ночам лежала без сна. В эту ночь она встала и вышла на кухню. На противоположной стороне улицы находился бар, он был виден из окна — заведение невероятно шумное; можно было слышать все, что происходило там на парковке, но Ребекке нравилось, что бар рядом. В те ночи, что ей не спалось, ей нравилось знать, что есть еще люди, которые тоже не спят. Она стояла у окна и думала о том человеке из рассказа, обыкновенном, лысеющем мужчине, как он в обеденный перерыв сидит у себя в конторе один. А еще она думала о голосе отца — как услышала его голос у себя в голове. Она вспомнила, как отец однажды сказал ей, много лет тому назад: «Есть в нашем мире такие мужчины, которые, когда ложатся с женщиной, ничем не отличаются от собак». Вспомнила, как через несколько лет после отъезда матери она объявила отцу, что собирается уехать и жить с ней. «Ты не можешь этого сделать, — сказал отец, не поднимая глаз от книги. — Она тебя бросила. Я обращался в суд. Я — твой единоличный попечитель».

Очень долго Ребекка считала, что «единоличный» и «единодушный» — одно и то же.

Она смотрела, как на парковку въезжает полицейская машина. Двое полицейских вышли, оставив мигалки включенными, их синий свет краем попадал в окно, пробегал по раковине и по маалоксной ложке. Ребекка, стоя у окна, почувствовала, как таившаяся у нее внутри маленькая улыбка разрастается, становится большой: как восхитительно было бы в тот самый миг абсолютного наслаждения, подкрепленного и морально оправданного алкоголем, влепить ему хорошего раза!



— Пощупай-ка, — сказал Дэвид, напрягая бицепсы. — Как следует.

Ребекка протянула руку над миской овсянки и дотронулась до его руки. Она словно коснулась комка замерзшей земли.

— Потрясающе, — проговорила она. — Правда потрясающе.

Дэвид встал и посмотрел на свое отражение в тостере. Напряг мышцы обеих рук, как боксер, демонстрирующий себя публике. Потом повернулся боком и снова посмотрел на свое отражение.

— Неплохо.

Единственное зеркало в доме ее отца висело над раковиной в ванной. Если только Ребекка не чистила зубы или не умывалась, ей нельзя было даже близко подходить к зеркалу: тщеславие — это грех. «Твоя мать сбежала от одного культа лишь затем, чтобы принять другой, — заявила тетя Кэтрин. — Клянусь Богом, ни один священник Конгрегациональной церкви не живет так, как вы». Только ведь Ребекка жила именно так. Ей так хотелось, чтобы тетушка прекратила это, просто ушла бы и прекратила говорить такие вещи. «Хочешь переехать жить к нам?» — как-то раз спросила ее тетя Кэтрин. Ребекка только помотала головой. Ей не хотелось упоминать о «единодушном попечении». Кроме того, тетя Кэтрин вызывала у Ребекки чувство беспокойства, такого же, какое вызывала у нее учительница математики, миссис Киттеридж. Миссис Киттеридж иногда пристально смотрела на Ребекку, когда предполагалось, что ученики в классе делают самостоятельную работу. Однажды в коридоре она сказала Ребекке: «Если тебе когда-нибудь захочется со мной о чем-то поговорить — о чем угодно, ты можешь это сделать».

Ребекка ничего не ответила, она просто прошла мимо со своими учебниками.



— Ну ладно. Я ушел, — сказал Дэвид, задернув молнию на спортивной сумке. — Ты записала номер, где требуется ассистентка зубного врача?

— Да, — ответила Ребекка.

— Удачи, Бика-Бек, — пожелал ей Дэвид.

Подойдя к холодильнику, он стал пить апельсиновый сок прямо из картонки. Потом взял ключи и поцеловал Ребекку на прощание.

— Не забудь, — напомнил он. — Держись уверенно и не говори слишком много.

— Хорошо, я помню, — кивнула Ребекка. — До свидания.

Она сидела за столом над пустой миской из-под овсянки и размышляла о своей неутолимой жажде говорить. Жажда говорить возникла вскоре после того, как умер отец, и так и не исчезла. На самом деле это было что-то физиологическое, ей хотелось от этого избавиться так же, как избавляются от курения.

Ее отец придерживался правила: никаких разговоров за едой. Если подумать, правило было странное — ведь каждый вечер в маленькой столовой пасторского дома сидели только они двое. Конечно, могло быть так, что отец в конце дня очень уставал после посещения больных и умирающих — их городок был мал, но обычно в нем кто-нибудь да болел, и довольно часто кто-то даже умирал — и, чтобы отдохнуть, ему нужна была тишина. Во всяком случае, они с отцом вечер за вечером сидели там вдвоем, и слышалось лишь позвякивание столовых приборов о тарелки или стакана с водой, поставленного обратно на стол, да приглушенные, слишком хорошо знакомые звуки пережевывания пищи. Иногда, поднимая глаза, Ребекка видела на подбородке отца оставшийся там кусочек еды; у нее перехватывало горло, она не могла глотать из-за неожиданно охватывавшего ее чувства любви к отцу. Но порой, особенно когда она стала старше, ее радовало то невероятное количество сливочного масла, которое он поглощал. Именно на любовь отца к сливочному маслу полагалась Ребекка, надеясь, что оно-то и приведет его к концу.

Но вот она встала, вымыла миски из-под овсянки, протерла стойку, поправила стулья. В желудке кольнуло словно булавкой, так что Ребекка достала маалокс, взяла маалоксную ложку, и, когда она встряхивала бутылочку, у нее в голове возник образ Дэвида, наклонившегося к ней, напоминающего, чтобы не говорила слишком много. И тут до нее дошло, что размер «лардж» несомненно будет для него слишком велик.

— Это без проблем, — сказала женщина. — Я только посмотрю, ушел ли уже ваш заказ.

Слой засохшего маалокса не отошел, даже когда она поскребла ложку ногтем. Ребекка положила ложку обратно на стойку.

— А я думала, я уже не попаду на того же человека, что в прошлый раз, — обрадовалась она. — Здорово! А может, у вас совсем маленькое предприятие? — (Женщина не ответила.) — Я хочу сказать, маленькое предприятие — это прекрасно.


Она вырвала еще две страницы рассказа из журнала. Но ответа все не было, и Ребекка в конце концов поняла, что ее оставили ждать. Она следила, как загораются, вспыхивая, страницы: это была та часть рассказа, где жена только что покинула мужа. Огненные языки поднялись выше раковины. Трепет возбуждения охватил Ребекку, она ждала, держа руки на кране… но пламя опало.

— Ничего страшного, — сказала женщина, возвратившись к телефону. — Заказ только что ушел. Просто отошлите ее обратно, если она окажется велика, и мы пошлем вам «медиум». Скажите-ка лучше, как ваша головная боль сегодня?

— Вы помните? — поразилась Ребекка.

— Конечно же я помню, — уверила ее женщина.

— Сегодня голова не болит, — сообщила Ребекка. — Но у меня проблема. Мне надо найти работу.

— У вас нет работы? — спросила женщина с этим ее милым южным акцентом.

— Нет. Мне надо найти место.

— Ну конечно, — сказала женщина. — Работа — это важно. Какого рода место вы ищете?

— Что-нибудь не очень напряженное, без стресса, — объяснила Ребекка. — Не то чтобы я была ленива или еще что, — добавила она. Потом призналась: — А может, и ленива. Может, в этом все дело.

— Не надо так говорить, Я уверена — это не так, — утешила ее женщина.

Какая чудесная женщина! Ребекка подумала о том мужчине из рассказа — ему бы надо было с ней познакомиться.

— Спасибо, — сказала Ребекка. — Это правда очень мило с вашей стороны.

— Итак, отошлите ее обратно, если она велика. Это не проблема, — заверила ее женщина. — Вовсе не проблема.



Смерть отца была не самым печальным событием в жизни Ребекки. Отсутствие матери — тоже. Самое печальное случилось с ней, когда она в университете влюбилась в Джейса Бёрка, а он с ней порвал. Джейс был пианистом, и как-то раз, когда отец уехал на конференцию, Ребекка пригласила Джейса к себе домой в Кросби с ночевкой. Джейс обошел весь пасторский дом и сказал: «Девочка, ну и странный же у тебя дом!» И посмотрел на нее с такой нежностью, что Ребекка почувствовала, как легко стирается все, что было мрачного в ее прошлом. Вечером они пошли в «Гриль-бар на Складе», где на рояле все еще играла вроде бы полусвихнувшаяся Энджела О'Мира.

«О господи, она великолепна!» — сказал Джейс. «Мой папа всегда разрешает ей играть на фортепиано в церкви, когда бы ей ни заблагорассудилось. У нее ведь нет инструмента дома, — объяснила Ребекка. — И никогда не было».

«Она великолепна», — повторил Джейс тихо, и Ребекку вдруг охватило восхитительно теплое чувство к отцу, как будто ее отец тоже разглядел в бедной, полусвихнувшейся Энджеле некое величие, о котором сама Ребекка никогда и не подозревала. Джейс опустил двадцатидолларовую купюру в банку для чаевых. Энджела послала им поцелуй и, когда они выходили из зала, заиграла «Привет юным влюбленным».

Когда Джейс ушел из университета, он играл в барах по всему Бостону. Иногда это были роскошные бары, с толстыми коврами и кожаными креслами, и порой там у входа стояли афиши с портретом Джейса. Однако ему часто не везло, и он вынужден был играть на электрооргане в дешевых заведениях со стриптизом, просто чтобы заработать хоть сколько-то денег.

Каждую субботу и воскресенье, уезжая автобусом компании «Грейхаунд», Ребекка проводила с Джейсом в его грязной квартире, где в ящике для ножей и вилок водились тараканы. Воскресными вечерами, возвращаясь к себе, она звонила отцу и рассказывала ему, как усердно она занимается. Значительно позже, когда она уже жила с Дэвидом, она порой позволяла себе вспоминать те выходные, что проводила с Джейсом. Ощущение несвежих простыней на коже, прикосновение к металлическому стулу, когда садишься на него голышом, завтрак — английские булочки у открытого окна с рамой, сплошь покрытой грязью и копотью. Она вспоминала, как стояла у грязной раковины в ванной, голая, а Джейс, тоже голый, стоял позади нее и они вместе смотрели на себя в зеркало. Тогда у нее в голове не звучал голос ее отца, не возникали мысли о том, что некоторые мужчины ведут себя не лучше собак. Все было легко и просто — проще простого.

Как-то вечером — они сидели в ванне — Джейс рассказал ей о женщине, блондинке, с которой он познакомился. Ребекка сидела с салфеткой для лица в руке, не сводя глаз с потрескавшейся замазки по краю ванны, на грязь, въевшуюся в трещины. Такое случается — вот что сказал тогда Джейс.

На той же неделе, только позже, ей позвонил отец. Даже теперь Ребекка не могла толком понять, что же такое было у ее отца с сердцем. Поняла только, что врачи ничего не могут сделать. «Но, папочка, они же умеют делать множество разных вещей, — возразила Ребекка. — Я хочу сказать — я же все время слышу про всякие процедуры и лекарства…» — «Не для моего сердца», — ответил он, и в его голосе звучал страх. Этот страх заставил Ребекку задуматься — неужели ее отец не так уж верил во все то, что проповедовал многие годы? Но даже когда она услышала страх в его голосе, она знала, что ей тяжелее всего из-за Джейса и той блондинки.



— Ну-ка, объясни мне, — сказал Дэвид, — что делает в морозилке салфетка для лица?

— Я не получила эту работу.

— Неужели? — Дэвид закрыл дверцу морозилки. — Я даже как бы удивлен. Им что — кандидат наук понадобился? — Он отломил горбушку батона, лежавшего на стойке, и затолкал ее в банку с соусом для спагетти. — Бедняжка Бика-Бек, — заключил он и покачал головой.

— Может, это потому, что я рассказала им про клизму с барием, которую мне ставили, — объяснила Ребекка, пожимая плечами. Она привернула газ, чтобы спагетти не залили плиту. — Я много говорила, — призналась она. — Видимо, слишком много.

Дэвид сел за стол и взглянул на Ребекку:

— Видишь ли, это, наверно, не самая лучшая идея. Видишь ли, Бика, может, тебе никто никогда этого не говорил, но люди и правда не хотят слушать о том, как кому-то ставили клизму с барием.

Ребекка достала салфетку из морозилки. Она сложила ее полоской и села напротив Дэвида, прижимая салфетку к глазам.

— Если человеку самому ставили такую клизму, не думаю, что он возражал бы. — (Дэвид не ответил.) — Очевидно, зубному врачу никогда ее не ставили, — добавила Ребекка.

— Ох ты господи, — сказал Дэвид. — Ну откуда ты такая взялась? А могу я поинтересоваться, как вообще возникла эта тема? Может, имело бы больше смысла поговорить о зубах?

— К тому времени мы о зубах уже поговорили, — сказала Ребекка, крепче прижимая к глазам салфетку. — Я ему объясняла, как мне хочется получить эту работу. Как важно всем этим ассистентам в белых халатах быть помягче с испуганными людьми.

— Ну ладно, ладно, — сказал Дэвид. Ребекка чуть отвела салфетку и посмотрела на него одним глазом. — Завтра ты получишь работу, — пообещал он.



И Ребекка ее получила. Она получила работу в Огасте — печатать сводки о движении транспорта для толстенного дядьки, который вечно хмурился и никогда не говорил «спасибо». Дядька этот был главой агентства, изучавшего транспортные потоки внутри и вокруг различных городов штата, чтобы в городах знали, где строить наклонные въезды и съезды, где устанавливать фонари. Раньше Ребекка и думать не думала, что кто-то этим занимается — изучает движение транспорта, и в первое утро это было ей очень интересно. Но ко второй половине дня это уже не казалось ей таким интересным, а через несколько недель она поняла, что, скорее всего, уйдет. Как-то перед вечером, когда она печатала, у нее сильно задрожала рука. Она подняла вторую руку — та тоже дрожала. Ребекка чувствовала себя так же, как в то воскресенье, в автобусе компании «Грейхаунд», когда Джейс рассказал ей про блондинку. Она тогда думала: «Не может быть, чтобы это была моя жизнь». А потом она подумала, что большую часть своей жизни она думала: «Не может быть, чтобы это была моя жизнь».

В холле, у почтовых ящиков, лежал коричневый, с мягкой прокладкой пакет, адресованный Ребекке Браун. Рубашка совершила свой путь из Кентукки в Мэн. Ребекка принесла пакет наверх в квартиру, сорвала наклейку с его верхней части — по столу рассыпались клочки серой набивки. Женщина оказалась права — рубашка была действительно красивая. Ребекка разостлала ее на диване, уложив пышные рукава на подушки, и отошла посмотреть издали. Такую рубашку не стал бы носить Дэвид. Ни за что на свете Дэвид не стал бы носить такую рубашку. Эта рубашка была для Джейса.

— Такое случается, — весело ответила женщина. — Просто отошлите ее назад.