Окно напротив

Марьяна медленно высунула глаза, а затем и нос из-под одеяла. Вслед за носом показались и распухшие от слез губы. Она поправила копну рыжих волос и уставилась на него.



Он взял ее руку, поднес к губам и поцеловал. Осторожно и нежно, будто боялся причинить еще и физическую боль. Девушка закрыла глаза, чувствуя, как ее охватывает дрожь.



Между ними вновь повисла тишина. Сергей не двигался, не выпускал ее руки из своей и молчал. Умирая от любопытства, она все же приоткрыла веки. Мужчина смотрел на нее боязливо и нерешительно. Он робко улыбнулся, и в его улыбке было столько боли, что ей сразу захотелось открыть то окно, которое выпустило бы его страдания и сожаления на волю.



- Не смотри на меня, - произнесла она, сглотнув, опустила глаза и принялась рисовать на одеяле пальцем короткие отрывистые линии и штрихи, словно пытаясь перечеркнуть что-то, мешавшее ей дышать в этот момент свободно.



- Я не верю в принцесс, - прошептал Донских, кусая губы, - но ты прекрасна всегда: с утра, после суток на ногах в больнице и даже пролив водопады слез из-за какого-то вшивого мудака, вроде меня.



Марьяна улыбнулась одними лишь уголками губ. Она пыталась вернуться к реальности и прислушаться к его словам. Похоже, мужчина собирался сказать что-то действительно важное.



- Смотри, что я принес. – Сергей одним рывком подтянул к себе пакеты. – Сейчас ты поймешь, почему я ушел - не мог явиться к тебе без этого.



- Что там?



- У меня здесь машина времени.



- Ее не существует. - Усмехнулась.



- Ошибаешься! – Он с улыбкой достал из пакета большой газетный сверток и протянул ей. – Открывай!



Девушка приняла сверток, подколотый сверху скобами.



Осторожно надорвав верхушку, она почувствовала сладкий запах, странный, но почему-то до боли знакомый. Не то ли яблоки, не то ли земляной пар… Или что может так нежно пахнуть? Почти как кусочек неба?



Нет, это был свежий аромат. Словно сам запах лета пробрался и наполнил собой всю палату. Она заглянула внутрь: в бумаге прятались цветы. Нет, не королевские сорта, достойные восхищения и преклонения. А обычные, скромные полевые ромашки! Зимой… Такие же юные, невинные и романтичные, какими они сами когда-то были с Серегой.



- Извини, вот нет на них тех мерзких маленьких жучков, которые вечно старались запрыгнуть тебе на руки, пробраться под одежду и противно щекотали. – Воскликнул Донских, глядя, как девушка освобождает от газеты свой букет и вдыхает его аромат. – Но вот лепестков – сколько хочешь! Можешь отрывать их и гадать, все равно ответ один – любит. Любит, как дурак последний! Любит тебя одну, да так, что башню сносит напрочь!



- Тебе кто-то заплатил, чтобы ты это сказал? – рассмеялась она, выглядывая из-за белых лепестков, приятно ласкающих нежную кожу ее лица, припухшую от слез.



- Нет, я ужасный циник, ломающий себя ради любимой женщины. – Он засунул рук в пакет. – Не сбивай меня, а то настрой пропадет. Забуду все, что хотел сказать.




- Тогда продолжай.



- Это тебе...



Перед ней на коленях стояла коробка с кефиром и круглая буханка еще горячего серого хлеба.



- Мне даже страшно подумать, где ты был, у кого стащил все это и как успел?



- Сейчас я все расскажу. - Сергей положил ей на колени связку ключей. – Это от моего мотоцикла. Обещаю прокатить тебя на наше поле летом. Уложу тебя на влажную от дождя траву, сделаю венок из ромашек, а потом выкину его к черту и буду любить тебя прямо там. – Он рассмеялся, увидев ее округлившиеся глаза. – Конечно, если ты мне позволишь. Еще я хотел бы сделать тебе яичницу. Помнишь, ту, чумовую, которая готовила нам Машка? Нам ведь тогда было так хорошо... И хотел бы найти дома тот самый старый вязаный свитер, в который мы помещались вдвоем и могли спрятаться от всего мира. Еще я должен сделать кое-что важное.



- Что?



Сергей достал из кармана кольцо и надел себе на безымянный палец правой руки.



– Вот. Больше не сниму. Знаешь, даже не это главное. Видишь эту штуку? – На пол, обнажая татуировку на щиколотке, полетели его ботинок и носок. – Это крепче любых штампов в паспорте.



Донских указал на маленькую кардиограмму с сердечком, нарисованную на его ноге. Затем сдвинул одеяло и провел ладонью по такому же рисунку на изящной ножке девушки. Бережно и нежно, с каким-то особым трепетом.



- Я всегда был твоим, понимаешь? А ты – моей. Просто нам понадобилось слишком много времени, чтобы понять это. – Ткнул в нее пальцем. – Ты – моя. Вся, без остатка. И я хрен тебя кому отдам. Поняла?



Марьяна приподнялась на постели и села. Она не понимала, что чувствует. Видела, что любимый мужчина вывернул себя перед ней наизнанку и ждал ответа. Все, что он сказал ей сейчас, заставило ее забыть обо всем остальном. Девушка замерла в раздумьях, заметив, как он, нервничая, снова начинает постукивать ногами по полу и теребить руками швы на джинсах.



Потом она медленно взяла в руки коробку с кефиром, встряхнула, отвинтила крышку и нарочито небрежно отхлебнула прямо из горлышка. Повернулась к нему.



Над ее губой белели забавные усы. Они смотрели друг на друга один долгий миг, а затем бросились навстречу и стали целоваться так страстно, как никогда прежде.



Ромашки упали с кровати и рассыпались по полу как десятки снежинок, так напоминавших им о самом сильном на свете чувстве, впервые посетившем их в юности и пронесенном через года. Они напоминали им о счастливых днях, проведенных вместе.



Но если уж говорить по секрету - все самое лучшее еще ждало их впереди…



Конец

‍‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍