Охота на пиранью

В камеру тут же хлынули толпой, грохоча сапогами, светя фонарями во все углы. К превеликому удивлению Мазура, его и пальцем не тронули — только приставили к голове дуло пистолета. Присевший рядом на корточки человек вполне мирно посоветовал:

— Не дергайся, шансов никаких…

Мазур не шевелился — шансов и в самом деле никаких не было. Он видел, как выносили из камеры табуреты, лампу, так и не пришедшего в себя Мишаню. Стонавшего Степана вывели под руки.

— А ну, все на нары! — скомандовал Кузьмич. — И ты, голубка, вылезай-ка из-под нар живенько… — он обернулся к Мазуру. — Ну и здоров ты хамить, сокол…

— По хозяину и честь, — огрызнулся Мазур.

Как ни странно, в голосе Кузьмича не слышалось ни злобы, ни раздражения. Словно происшедшее его вполне устраивало.

— Не прост ты, сокол, ох, непрост… — протянул старикан, стоя над Мазуром. — Все убрали? Часики ему верните, идут ведь? Идут, ты смотри. На совесть сделаны. С часиками на нарах куда как хорошо, всегда видишь, что времечко медленно бежит… Пошли? Ты, сокол, как сеть распутаешь, ее в окошечко выбрось обязательно, имущество казенное…

— Да ладно, — послышался чей-то незнакомый, уверенный голос. — Не изгаляйся, Кузьмич, сверх меры, распутайте вы его…

Это говорил белобрысый в рваных джинсах, недавний сокамерник. Он совершенно непринужденно спрыгнул с нар и стоял рядом с Кузьмичом, как свой человек.

— Думаешь? — спросил Кузьмич.

— Хватит, — махнул рукой белобрысый. — Все ясно. Распутывайте.

Кузьмич не протестовал. Мазура принялись распутывать — и, едва сдернув сеть, предусмотрительно отступили к двери, ослепляя его фонарями.

— Вались, майор, на нары и дрыхни, — сказал Кузьмич. — Завтра поговорим…

И дверь захлопнулась, щелкнул замок. Мазур взобрался на нары. Ольга кинулась к нему, обхватила, прижалась.

— Ладно, — шепнул он. — Все обошлось…

На самом деле столь благополучный исход конфликта еще больше ему не нравился — из-за своей непонятности. Не избили для наглядного примера — хотя просто обязаны были это сделать, учитывая все их предшествующее поведение. И вдобавок в камере оказалась подсадка. У Мазура было впечатление, что он в очередной раз столкнулся с неким тестом, еще одной прогонкой по экстремальной ситуации. Для будущей рабочей силы такие тесты вроде бы и ни к чему…

Прошел час, а в камеру так никто и не нагрянул — и Мазур решил, что можно спать.

…На сей раз его разбудило не лязганье замка, а безмолвная возня рядом. Протянув руку, он нащупал борющиеся тела, ткнул пальцем в жирный живот — и сообразил. Ударил наугад. Тут же раздался визг — Ольга сумела впиться зубами в зажимавшую ей рот ладонь. Придержав толстяка левой рукой, Мазур отвесил ему еще одну полновесную плюху, отшвырнувшую того подальше. Все это, если не считать визга, происходило в совершеннейшем молчании.

Ольга горячо зашептала на ухо:

— Проснулась — а он с меня штаны тащит, рот зажал…

По дощатому полу прошлепали босые ноги — толстяк бежал к двери. Заколотил в окошечко:

— Господин караульный, за новенькими замечание! Животное женского пола мне отказывает в сексуальных услугах!

Стукнуло окошечко, и караульный лениво отозвался:

— Пшел вон.

— Господин караульный, я вам докладываю о нарушении правил согласно распорядку…

Караульный кратко и смачно разъяснил, куда толстяк может отправляться — после чего окошечко со стуком захлопнулось. Похоже, правила менялись на ходу… Мазур шепнул Ольге:

— Ложись-ка между мной и стеной на всякий случай…





Глава пятая

Виват, король, виват!




Это было первое утро, встреченное Мазуром в здешнем загадочном заточении — и потому он с ходу не смог определить, конечно, отличается ли оно от прежних угрюмых будней. Однако очень скоро убедился, что все же отличается…

Едва электронные часы Егоршина коротко пискнули — Мазур глянул на свои: было восемь. Иркутский эскулап скатился с нар, подбежал к двери, постучал в окошечко и, стоило тому распахнуться, затараторил:

— Господин караульный, докладывает дневальный! В наличии — пятеро животных…

— Вы что это такое несете, господин хороший? — громко спросили с той стороны исполненным невероятного удивления голосом. — Сон, что ли, плохой увидали? И не совестно вам так страмно людей обзывать, товарищей своих?

— Но ведь распорядок… — сбился с тона врач.


— Какой распорядок? — продолжали удивляться в коридоре. — Уж не головку ли солнцем напекло? Распорядки какие-то вдруг придумали, дневальных… Нешто вам тут казарма? Тут вам горница, а в горнице — господа гости, кушать скоро подадут, так что потерпите чуточку, посидите, зарядку сделайте, что ли…

И окошечко звонко захлопнулось. Врач настолько оторопел, что так и остался торчать у двери. Прошло две-три минуты, прежде чем он вернулся на нары с совершенно растерянным лицом, мотая головой и бормоча что-то под нос.

Мазур сидел на нарах, как король на именинах, курил утреннюю сигаретку и грустно ухмылялся про себя. Ибо решительно не верил во внезапную вспышку гуманизма и нежданно разразившуюся среди тюремщиков эпидемию доброты. Глупо было бы такого ожидать — особенно после его вчерашних шумных подвигов. Скорее уж следовало ждать вторжения разъяренных вертухаев с дубьем.

Значит, это всего-навсего продолжалась не столь уж и изощренная морально-психологическая прессовка. Сначала людей усиленно загоняли в скотство, потом контраста ради провозгласили вольности и либерализацию. Холодный душик, горячий душик… Не оригинально и не ново. В иных жутко засекреченных учебниках можно прочесть описания не в пример более тонких и контрастных методов…

Должно быть, это в какой-то степени понимали и те трое, что оказались здесь прежде Мазура с Ольгой. Особого восторга на их лицах не наблюдалось — скорее тягостные раздумья и усиленная работа мысли. Что, в общем-то, вполне укладывалось в стереотипы…

В половине девятого стали кормить — опять-таки со всем политесом. Распахнулось окошечко, и караульный возгласил:

— Господа, кушать подано! Дамы, как и положено, подходят в первую очередь. Виктория Федоровна, Ольга Владимировна, прошу!

Вернувшись, Ольга с недоуменным пожатием плеч показала Мазуру не только миску, где к куску жареной курицы с картошечкой прилагалась и пластмассовая ложка, но и пачку болгарских сигарет со стограммовой голландской шоколадкой. Всем дали ложки, а Мазуру с толстяком еще и по пачке сигарет (Егоршины, судя по всему, не курили), а вместо воды сунули по двухлитровому баллону пепси. Мало того, караульный пообещал:

— Вернетесь с прогулочки, дамы и господа, мы вам тем временем умывальничек поставим… Если кому книжку или там шахматишки, только скажите, мы здесь на то и приставлены…

Голос его звучал откровенно и мирно, однако Мазур, за время службы прошедший неисчислимое количество учебно-тренировочных допросов — и в роли следователя, и сидя на месте допрашиваемого, — распознавал в сладеньком баритоне некий «второй план». И легкая насмешка, и еще, пожалуй, недовольство оттого, что приходится ломать всю эту комедию. Во всяком случае, когда караульный приглашал получить миску с завтраком «господина Минаева», определенная доля злобы в его голосе была — ну, не актера, конечно, а его дружков Мазур вчера должен был ушибить на совесть, особенно Мишаню…

После завтрака Мазур хотел было поговорить с сокамерниками — уже в полный голос, — но увидел, что они, подчиняясь наработанному рефлексу, принялись вылизывать миски языком, брезгливо поморщился и махнул рукой. Он не собирался быть святее Папы Римского и прекрасно понимал, что сломаться может любой, но все же за четверть века привык к совсем другим людям… И потому не мог себя пересилить.

Ольга, наоборот, непринужденно пошла на разведку — сразу после завтрака подсела к Виктории, и они о чем-то зашептались, один раз даже послышались смешки. Сам Мазур, перебравшись под окошко, чутко прислушивался к долетавшим снаружи звукам, пытаясь выловить в окружающем пространстве хоть кроху полезной информации. Но ничего полезного не обрел. Все, что долетало, больше всего походило на утренние шумы самой обыкновенной деревеньки: лениво брехали собаки, давая понять, что они не дармоедствуют, а прилежно несут службу, совсем недалеко мычала корова, пару раз слышалось ржание лошадей, кто-то прошел, позвякивая пустыми ведрами, и вскорости забренчала колодезная цепь. Закрыть глаза, забыть на миг про тюрьму, отрешиться — и кажется, будто сгинули куда-то последние четверть века, а ты в родной деревне…

Вернулась Ольга, шепнула на ухо:

— Ничего не получается. Никакой пользы.

— Раскрутить пробовала?

— Ага. Пока речь идет о постороннем — тра-ля-ля, все гладко, а стоит речь завести о том, что им тут предлагали, — сразу в клубок сворачивается, иголки выставляет…

Мазур задумчиво уставился на толстяка. Чутье подсказывало: тут не придется особенно изощряться, пускать в ход особые методы допроса, каким учили, — сунуть кулак к носу, дать по ушам разок… Попробовать, что ли?

Не успел — распахнулось окошечко, и караульный, изо всех сил пытаясь сохранять те же интонации радушного и хлебосольного хозяина, возгласил:

— Дамы и господа, не изволите ли на прогулку собраться? Погоды стоят самые солнечные, воздухом подышать куда как полезно… Украшеньица получайте, будьте ласковы!

Тут же лязгнул металл — вертухай забросил в окошечко клубок поблескивающих, новеньких цепей (Мазур тут же отметил, что разомкнутых браслетов — четыре). Никто не шелохнулся — видимо, для сокамерников Мазура такие сюрпризы тоже оказались новостью. Цепи так и лежали около двери.

— Ну что ж вы так, родненькие? — озаботился караульный. — Подходи первый, кто хочет. Люди вы ученые, грамотные, живенько разберетесь, что куда цеплять. Или погулять не хотите? — в голосе зазвучали прежние, жестокие нотки. — Что ж вы так о здоровье не заботитесь? Добром прошу, надевайте обновки…

Толстяк первым кинулся к двери, принялся ворошить лязгающую кучку. Караульный наставлял:

— Пару на ручки, пару на ножки, сударь милый. Ходил, поди, в кинематограф, видел кандальников?

Со страху, должно быть, толстяк разобрался быстро, звонко защелкнул на запястьях и лодыжках браслеты. Мазур присмотрелся. Самые настоящие кандалы — ручные и ножные, соединены цепью. Сработано на совесть, тяжесть, сразу видно, приличная. Тем временем на пол плюхнулся новый звенящий клубок.

— Надевай, майор, сокол наш, — послышался голос Кузьмича. — Ты не бойся, у нас погулять и означает — погулять. Таежным воздухом подышите, потом в баньку сводим. Только ты уж их не скидывай, как факир в цирке, а то мне сердце вещует, что женушка у тебя таким фокусам не обучена, и потому ничего толкового у тебя пока что и не выйдет…

Плюнув, Мазур слез с нар. Оковы весили килограммов десять и движения стесняли изрядно. Кузьмич зорко таращился, наблюдая за этим фантасмагорическим одеванием — и, когда в кандалах оказались все пятеро, дверь тут же распахнулась.

— По одному подходите, гости дорогие, — позвал старик.

Мазур пошел первым. Там стоял незнакомый жлоб, здоровенный, как все здешние, и, подобно всем уже виденным, одетый то ли купеческим приказчиком, то ли справным мужиком, собравшимся в церковь или на ярмарку. Он ловко пристегнул наручниками цепь Мазура к другой цепи, потяжелее, а потом одного за другим присовокупил к этой цепи и всех остальных. Оглядел дело своих рук не без удовольствия, отступил на шаг и скомандовал:

— Шагайте на двор, господа гости!

Странная процессия двинулась, звякая и погромыхивая. Было не то чтобы мучительно, но непривычно и унизительно. То и дело кто-то наступал на цепи, останавливая шествие. Мазур оглянулся через плечо — Ольга крепилась, старательно держа одной рукой общую цепь, другой подхватив ножные кандалы. Кузьмич шел впереди, мурлыча под нос что-то тягучее, вполне возможно, церковное. На крыльце обернулся:

— К телеге шагайте, милые. Повезем вас, как бар, не бить же ножки полверсты?

Метрах в десяти от крыльца стояла знакомая повозка — и возница, тот же самый, сидел с равнодушным лицом опытного кучера, возившего на своем веку самые неожиданные грузы. Когда пятерка под лязг и звон плелась к нему, мимо прошла женщина лет сорока — с простым русским лицом, в черной юбке до пят, синей кофте в белый горошек и сером платке. Несла она большой глиняный горшок с мукой, и от ее взгляда у Мазура мурашки побежали по спине — именно потому, что этот мимолетный взгляд был начисто лишен и неприязни, и любопытства, да и каких бы то ни было других эмоций. Столь привычно и равнодушно сам Мазур прошел бы мимо фонарного столба или газетного киоска — каждодневных деталей быта… Кое-как взобрались и расселись, свесив ноги. Кузьмич ловко запрыгнул на высокую повозку, оказавшись рядом с Мазуром — крепок был, сволочной старичок, надо признать, ни следа дряхлости…

Из-за соседнего строения, больше всего смахивавшего на амбар, выехали двое всадников — бритый Степан (бросивший на Мазура злой взгляд) и незнакомый усач. Двинулись следом за повозкой, как конвойные.

Прежние караульщики распахнули ворота, повозка выехала с заимки, но повернула в другую сторону — стала пересекать долину в самом широком месте. Там тоже оказалась колея — но не столь накатанная, как та, по которой вчера везли Мазура с Ольгой.

Утро и в самом деле выдалось прекрасное, небо было ласково-синим, безоблачным, темно-зеленая тайга казалась чистейшей, сотворенной пять минут назад на пустом месте — для жительства или охоты добрых, честных людей…

— Как самочувствие, майор? — непринужденно спросил Кузьмич. — Ты всегда такой спокойный, или только по утрам? А если я вас всех расстреливать везу? — Сзади шумно вздохнул толстяк, и старик, не глядя, презрительно бросил через плечо: — Не хныкай, вонючка, шутит дедушка, натура у него такая… Вот ты знаешь, майор, что я в тебе отметил? Ни разу ты, сокол, ни у кого не спросил, что нам всем от тебя нужно…

— Ведь не скажешь, — пожал плечами Мазур.

— Так спросить-то не грех? Значит, решил на расспросы времени не тратить, а сбежать при первом удобном случае, а? Соколок… А сейчас о чем думаешь?