Черная перепелка

— Значит, она у тебя… Я так и знала, что она наняла тебя, чтобы ты ее трахал! Ты, урод! И что она в тебе нашла?! Вы все уроды! Но скоро для вас все закончится! И сыночек ее сядет лет на двадцать!!!

Она пошатнулась, шквал эмоций и отчаянных слов забрал у нее последние силы. Однако она держась за стену, двинулась в сторону двери, к выходу.

Юра, понимая, куда она направляется, и думая только о том, чтобы не позволить ей добраться до времянки, где спит Дина, набросился на Тропинину, повалил на пол и даже не почувствовал, как острое шило вошло ему в плечо.

Она извивалась поначалу под ним, как змея, потом, когда тонкое горло ее сдавили мощные руки, она затрепыхалась, захрипела и затихла.

Он отпрянул от нее и теперь смотрел страшными глазами.

Неужели убил? Но нет, к счастью, она дышала…





35




— Господи, ну какая же ты дура!!!!!

Наташа схватила Тамару за плечи и встряхнула, как большую растрепанную куклу.

Тамара, сверкая счастливыми глазами, расхохоталась.

Они стояли в тесной прихожей Наташиной квартиры, куда Тамара зашла с видом победительницы.

Конечно, ее было не узнать. Сбросив шубу, она осталась стоять в облегающем черном платье, смелое декольте позволяло увидеть полушария ее пышного бюста. В ушах ее покачивались роскошные длинные, до плеч, золотые, восточного орнамента серьги. Некогда уложенные в высокую прическу волосы теперь походили на растерзанную серую паклю. Одна щека Тамары, щедро напудренная, была ярко-красной.

— Мне позвонили и сказали, что тебя избили! Прямо в холле больницы! Что на тебя набросились и таскали за волосы, это правда?

— Ну да, правда! — Тамара просто сияла.

— Ты спятила, да? У тебя крыша поехала? Зачем ты это сделала? Зачем оставила отпечатки пальцев на этой злосчастной заточке? Тамара, ты слышишь меня?

Наташа и сама уже едва сдерживалась, чтобы не ударить ее, не разукрасить злым румянцем вторую щеку подруги.

Раздался звонок, это пришла Соня. Брови ее были подняты до самой кромки волос на лбу — она была так удивлена, так потрясена, что не сразу и заговорила. Просто стояла впритык к расхристанной и дурашливо улыбающейся Тамаре и только качала головой.

Наташа схватила за руку Тамару и потащила в комнату. Поставила ее в центре и обошла со всех сторон. Затем приблизилась и задрала подол черного, доходящего до середины колена, платья. Черные прозрачные чулочки на бедрах заканчивались кружевными липучками.

— Это ты еще не видела моего корсета! — И Тамара ловкими движениями, скрестив снизу руки, ухватила себя за подол платья и легко потянула вверх, открывая тело и показывая подружкам черный тугой кружевной корсет с маленькими атласными бантиками, розочками…

— Тамара, ты сбрендила? — наконец подала голос Соня. — Сначала мне позвонили из больницы, Валентина из инфекционного рассказала, что случилось в больнице. И не успела я оправиться, как звонишь ты, Натка! Что они с тобой сделали, Тамара?

Тамара показала несколько синяков на руках, затем, пожав плечами, сказала:

— Они заплевали мне шубу. А потом, когда я добралась все-таки до ординаторской и сняла шубу, плевали мне прямо на платье… А одна, не скажу кто, подошла и влепила мне пощечину. Вот, смотрите! — Она ткнула себя острым красным ногтем в щеку. — Мне показалось, что у меня в голове произошел взрыв! Вся больница сбежалась посмотреть на меня!

— Еще бы! — вздохнув, Наташа сбегала на кухню и принесла из холодильника бутылку водки, затем расставила рюмки. Разлила. — Они же увидели убийцу их любимого доктора! Да я сама чуть не сошла с ума, когда мне сказали, что это ты убила Макса!

— Но ты же поверила?

— Конечно, поверила! Я же не слепая, думаешь, не видела, какими глазами ты на него смотришь? Но, признаюсь честно, если бы мне сказали, что у вас с ним роман — ни за что не поверила бы.

— Но почему? — истерично взвизгнула Тамара и тут же залпом отправила в рот водку. Выдула, как дракон, водочный дух изо рта и закашлялась. — Почему? Что во мне не так?

— Тома… Ты не обижайся… — Соня посмотрела на подругу с жалостью. — Но ты же намного старше его, к тому же мы никогда не видели на тебе такое. Я и не знала, что у тебя такая роскошная фигура, просто мы не обращали на тебя внимание. А сейчас ты просто светишься! Да ты помолодела лет на двадцать!

— Смотри, у нее и морщин-то нет, — сказала Наташа, присматриваясь к лицу подруги. — Так ты скажи хотя бы нам правду: у тебя что, действительно был роман с Максом или ты все это придумала?

— Интересные вы люди! — смахнув слезы, произнесла каким-то не своим голосом Тамара. — А для кого, спрашивается, я покупала это белье? И чего ради мне было устраивать весь этот спектакль? Да, я на самом деле была там, в доме Марты однажды рано утром, когда они еще спали… Я хотела увидеть, как они спят…

— А я понимаю тебя, — вдруг сказала Соня. — Томочка, ты присядь, тебя вон трясет всю… Сядь. Наташа, дай ей какую-нибудь шаль или плед, пусть она укроется. Я понимаю тебя, Томочка, ведь он, Макс, поступил с тобой как настоящая свинья!

— Соня, что такое ты говоришь? — Наташа, нахмурившись, прикрыла плечи Тамары пледом, укутала ее. — Как ты можешь о Максе такое сказать и обозвать его свиньей?

— Могу, потому что он сначала спал с нашей Тамарой, а потом попросил у нее разрешения встречаться у нее дома с этой Милой. Это что, по-мужски? Разве так можно? Он что же, решил, что у нее нет сердца? Что она сделана из железа? А потом еще попросил, зная, что она не может ему ни в чем отказать, украсть у меня ключи от дома… со всеми вытекающими последствиями…

— А это правда, что у тебя все стены в спальне в его фотографиях?






Из дневника ***




«Так и знала, что они замучают меня вопросами… А я просто махнула на них рукой. Вернее, на всех махнула рукой. Своей цели я достигла — весь город теперь знал, что это я убила Макса. И далеко не скоро до них дойдет истина о каком-то там парне-наркомане…

Знала ли я, подозревала ли я о той реакции, которая последует после того, как я перешагну порог больницы? Была ли готова к тому, что меня будут терзать там не просто морально, психологически, но и физически? Не знаю…

Никогда не видела своих коллег, врачей и медсестер в ситуации, когда они теряют свое лицо, когда переходят границы дозволенного. Не могла представить себе, что женщины будут плеваться, набрасываться на меня и хватать за волосы… Что их рты будут исторгать такие чудовищные ругательства, оскорбления. Что я, оказывается, гнусь и тварь, что я старуха, сухарь, что я заколдовала Макса, опоила его каким-то зельем…

Слово „сука“ повторялось чаще других. И далеко не сразу до людей доходило, что меня, убийцу, отпустили! И не просто отпустили, что у меня было время вернуться после камеры домой, помыться, привести себя в порядок, нарядиться, чтобы прийти в больницу и показать всем, какой я могу быть… Но только не для них. А для него, единственного.

И только наша гардеробщица тетя Зина, милейший человечек, встала на мою защиту, когда, схватив швабру, замахнулась ею на окружившую меня толпу разъяренных баб…

— Оставьте ее в покое, не видите разве, нехорошо ей… Как бы не вышло чего.

Я недолго пробыла в больнице. Показалась, продемонстрировала себя другую и, написав заявление об уходе и оставив на столе главврача, ушла под улюлюканье толпы.

Я знала, что они смотрят мне вслед. Что обратили внимание и на мои ножки в черных чулочках и черных замшевых сапожках на тоненьком каблучке, и на мою фигурку, затянутую в черное платье, и на грудь в вырезе этого платья, на тонкую шею, на густые волосы, уложенные в затейливую прическу…

Я села в машину и поехала к Наташе.

Мои подружки. Только рядом с ними я могла чувствовать себя в безопасности и дать волю своим чувствам. Но то состояние эйфории и какого-то дурмана, теплого ветра не покидало меня и когда я увидела Наташу.

Мой кураж, мое желание удивлять, потрясать не проходили. Я никак не могла остановиться.

Удивительно, как я вообще не разделась там догола и не показала все свое тело, в свое время зацелованное Максом и им же отвергнутое.

Сказала ли я им правду? О том, что Макс ни разу ко мне так и не прикоснулся и что видел во мне просто товарища? Что я, умирая от ревности и любви, устраивала им с Милой свидания? Что много раз представляла, как она, молодая красавица, вдруг исчезает из жизни Макса, а я успокаиваю его своей любовью? Или рассказать им о том, что, когда Макс исчез, я, придумав историю убийства, поверила в нее? Ведь это я первая, еще давным-давно обнаружив в доме трупы, представила себе, что убийца — это я, сгорающая от ревности женщина, брошенная Максом любовница…

Нет, этого подарка от меня никто не дождется.

Я целый месяц знала о том, что они оба, там, на окровавленных простынях. Холодные, с заиндевевшими ресницами.

Я никак не могла понять, кто это мог сделать? Кто же так ненавидел Макса, что смог его так жестоко убить?

Тропинина? Закатов? Кого я только не подозревала! И только мысленно совершив это убийство, нафантазировав массу деталей, я успокоилась и поверила в него. Мой воспаленный от горя, неразделенной любви и потери мозг принял эту игру, и я, сама непонятно как, превратилась в убийцу!

Мое воображение рисовало мне картины всеобщей ненависти ко мне как к убийце. И мне, как ни странно, это нравилось.

Кем я была до того, как мое имя прогремело в городе в качестве синонима жестокой убийцы?

Обыкновенной операционной медсестрой. И если бы я пропала, исчезла, если бы меня убили и нашли в сточной канаве или утопленной в Графском озере, обо мне бы забыли уже на другой день. Смерть такого человека и доктора, каким был Макс Тропинин, потрясла весь город и держала всех в напряжении до тех пор, пока его тело не нашли на Нефтебазе… И пройдет еще много лет, а о нем будут помнить, и рядом с его именем будет и мое, его любовницы и убийцы. И это притом, что все это — лишь плод моей больной (я и не отрицаю этого) фантазии.

Про настоящего убийцу забудут, и имени его никто не запомнит. Какой-то наркоман… Неинтересно.

Конечно, Дождев спросил меня перед тем, как отпустить:

— Савушкина, зачем ты это сделала? — Он даже перешел на „ты“, не особенно церемонясь.

Он злился, что потратил на меня столько времени, что уже успел отрапортовать начальству о том, что поймал преступницу, убийцу. А получается, что его просто водила за нос какая-то сумасшедшая медсестра, а настоящий убийца в это время убивал дачника.

— Вы все равно не поймете, — ответила я.

Мне тогда хотелось как можно быстрее покинуть его кабинет. Мне хотелось на свежий воздух, туда, где чистота, снег, где дышится легко и где есть люди, которые будут останавливаться, увидев меня, выходящую из отделения.

— Любовь? — он горько усмехнулся.

— Полагаю, да.

— И вы способны были бы на это?

— Не знаю… Знаю только, что мне было очень больно наблюдать их любовь.

Я хотела сказать, что, глядя на них, на эту влюбленную пару, я чувствовала, как старею. Но не сказала. Кто он мне, этот Дождев?»



— Что теперь с тобой будет? Зачем ты уволилась? О тебе поговорят-поговорят, да и забудут, — сказала Соня. — Ты же классный специалист, как будут без тебя в больнице?

— Нет, Сонечка, они не забудут, как не забудут Макса. Все в больнице напоминает о нем. Его все любили так, как будут теперь ненавидеть нашу Тамару, — ответила Наташа, постоянный обитатель больницы и знающая там все.