Несчастный случай. Старые грехи

Тот, кого назвали Никитой, поправил галстук и неожиданно приятным поставленным баритоном ответил:

— Олег смену сдавал. Я принимал. Объект режимный. Целая процедура!

— Долгая? — Воха не отставал.

— Не очень. Но в процессе минут на десять-пятнадцать отвлекаемся. — Олег глянул на напарника, и тот согласно закивал головой. — Вчера ведь воскресенье было.

— И что с того?

— Чужие по выходным не ходят. Только свои. — Олег развел руками, будто бы извинялся за то, что приходится объяснять очевидное.

Кошель снова кашлянул, привлекая к себе внимание:

— Извините, а как вы своих отличаете?

— По униформе, конечно. — Дюжий Никита ухмыльнулся, но, натолкнувшись на взгляд главврача, тотчас сник.

Воха хлопнул Кошеля по плечу.

— Вот так, старлей! Понятно теперь, что за шапка-невидимка у Тимура была!





21




Воха клацнул брелоком, и машина отозвалась, мигнув фарами с той стороны улицы. Кошель поднял воротник. Сейчас проедет эта «беха», и они перебегут через дорогу, сядут, включат в салоне печку и радио. После теплой клиники даже эти 30 метров до парковки казались долгими — промозглая сырость ранней весны, усиленная поднявшимся ветром, действовала на нервы. Кошель еще утром промочил ноги и теперь отчаянно мерз. Мимо воли, он даже позавидовал тем качкам из охраны: «Сиди себе в тепле да уюте, плюшками балуйся, камеры просматривай да с сестричками заигрывай. Как они только форму не теряют?»

На обочине Воха резко остановился, и Кошель едва не столкнул его на проезжую часть.

— Что-то забыл, капитан?

Воха повернулся, и впервые Кошель заметил у него особое, «нулевое» выражение лица. Капитан не рисовался, был спокоен и собран. В глазах сквозила усталость — серая, давнишняя. Кошель понял, что перед ним сейчас настоящий Калганов — средних лет мужчина, заглядывавший за изнанку жизни, переживший своих друзей и врагов, — и ему стало не по себе. Неужели к своим тридцати с хвостиком и он будет выглядеть так? Это если еще повезет! Старлей впервые усомнился в правильности выбора профессии.

— Ему форму сюда принесли, Шурик. А когда он проходил мимо охраны, просто отвернулся. — Воха подышал на ладони. Ему тоже стало зябко после душного кабинета Сушко.

— Точно! Сообщница! Та «дама в черном». Жанна, про которую говорил главврач. Походу, персонал вычеркиваем? — Кошель на мгновение забыл про мокрые ноги.

— А вот фиг вам, коллега! Фирменный прикид в магазинах не продается. И время для побега — в цвет: пересменка церберов. У «черной дамы» есть подельники в клинике. Их и надо искать. — Воха опустил старлея на землю.

Мотор завелся с третьей попытки.

— Блин! Чертово корыто! Никак до ремонта не доеду. — Воха стукнул кулаком по рулю.

«Опель» с визгом сорвался с места.

— В контору?

— Тебя подброшу, а сам к Захару, — заметив удивленный взгляд напарника, Воха быстро добавил: — По личному вопросу, а спросят, Носов там или сам шеф — у меня свидетель нарисовался. — Голос у капитана звучал сухо, словно он говорил одно, а думал совсем о другом.

Кошель шмыгнул носом и провел взглядом красный «мерс», стартанувший на красный. Когда же снова посмотрел на капитана, тот уже выглядел прежним Вохой: рыжий чуб набок, сигарета в зубах, хитрый прищур серых глаз. Значит, и вправду, по личному. Кошелю нравилось думать, что он хорошо разбирается в людях.





22




Рыжий чуб мелькнул в дверном проеме и пропал. Через пару секунд уже весь капитан Калганов вырос над столом Захаревича и, не скрывая любопытства, уставился на эксперта. — Это кто тут у тебя, Захар? — Захаревич как раз занимался тем, что складывал пазл из кусков человеческого черепа. — Я, кстати, вошел, можно?

На запоздалый вопрос Степан только махнул рукой, мол, располагайся.

— Не кто, Вовчик, а что.

— Не понял! — Воха присел на край стола.

— Наглядное пособие по анатомии. Такие были в мое время в школах.


Воха облегченно вздохнул.

— Муляж?

— Он самый, — Захаревич задвинул куски черепа в дальний угол стола, — алкаши нашли в детском парке. А мне теперь надо писать официальную справку, — Захаревич поднял указательный палец кверху и произнес официальным тоном: — что означенные части черепной коробки не являются человеческими останками. А то уже дело завели.

— Ага, у нас это умеют. — Воха пару мгновений помолчал, разглядывая диковинные предметы на полках над столом. Год от года кабинет обрастал все новыми экспонатами, впору было музей открывать. — А для меня ничего нет?

Воха потрогал кончиком указательного пальца криптекс на краю ближайшей полки и подумал, что Боб хоть и живет в гараже, но умудряется его не захламлять, по крайней мере ту часть, которая отведена для жизни. «Надо-таки ему машину показать, а то заглохнет не ровён час в самый неподходящий момент». — Воха не заметил, что сказал это почти вслух.

Захаревич не переспрашивал. Молча достал из ящика стола тонкую папку и небольшой полиэтиленовый пакетик:

— Кое-что есть.

Воха подался вперед. Захаревич продолжил:

— Гражданин Тимур Балабан умер сам. Порок сердца. Застарелый и запущенный. С его образом жизни все равно был не жилец.

— Знаю. — Воха согласно кивнул головой. — Потому Тамара и переживала. «Больной мальчик, несчастный, долго не протянет, а лечиться не хочет». Так и вышло. Хм. Все-таки сердце.

Захаревич прекрасно знал, кто такая Тамара. Вдова покойного оперативника Воропая, сама юрист, подруга юности Калганова и Шульги. А кроме того, еще и адвокат Новака, персоны, известной далеко за границами своего круга. Теперь, как выясняется, еще и родственница этого Тимура. Да, тесен мир. И весь этот мир рано или поздно оказывается у него под микроскопом. Интересно, почему?

Воха встал с края стола и приблизился вплотную к спинке стула, буравя взглядом затылок Захаревича. Тот вздохнул и продолжил:

— Да там целый букет болячек. Но смертельный приступ, судя по всему, спровоцировал наркотический голод.

— А по-человечески?

Захаревил взял в руки пакетик.

— Здесь препараты амфетаминовой группы. Они лежали в той квартире на столе. Кстати, ты же их и изъял. На пакете — отпечатки Тимура. Значит, «колеса» принадлежали ему. Если их сначала принимать, а потом резко прекратить — наступает гипертермия.

— Судороги? — проявил осведомленность Воха.

— Это тоже туда входит. В клинике, как я понимаю, жертву лечили от наркоты. Как сбежал — сразу хапнул. Потом не давали, процесс пошел. С его сердцем в такие игры не играют.

— Это можно «продать» как несчастный случай? — Воха и сам удивился, уловив просительные нотки в своем голосе. Захаревич медленно встал и потянулся. В шее у него что-то хрустнуло.

— Понимаю, дело заводить неохота. Не будь Тимур связанным, я бы с дорогой душой исключил криминал. А так — извини. — Захаревич снова уселся за стол. Костяшками пальцев потер покрасневшие глаза и принялся заполнять свежий бланк.

Воха понял, что пора и честь знать. Вышел он, как и зашел, быстро и не прощаясь.





23




Галогеновые лампы дневного света вибрировали под потолком. В кабинете Хорунжего их установили совсем недавно, и никто еще не привык к гулу, возникавшему, когда лампы нагревались. Поэтому сидели, задрав головы кверху в ожидании, пока что-то там не щелкнет и гул не стихнет.

В своем кресле Хорунжий выглядел частью интерьера, за столько лет кресло приняло формы хозяина, а цвет стен, перекрашиваемых каждую весну, казался продолжением его полицейской формы. За приставным столом расположились подчиненные. Хорунжий привык, что справа находится взъерошенный Воха, напротив него — Носов, как всегда с недовольным видом, а в торце… В торце на этот раз сидел новичок Кошель. Из-под опущенных век он украдкой разглядывал кабинет. Воспитанный мальчик! Хорунжий заметил, как новенький остановил взгляд на аквариуме с рыбками и уже не мог отвести от него глаз.

— Кошель, куда это ты уставился?

— Рыбки, Николай Петрович! — Старлей смутился, но счел своим долгом честно ответить на поставленный вопрос.

— Никогда раньше не видел?

— Да, то есть нет… Лабио двухцветный! Какой экземпляр! И данио жемчужный… — Почувствовав на себе насмешливые взгляды, Кошель стушевался. — Извините!

Выражение лица Хорунжего смягчилось. Он сразу стал похож на эдакого кругленького пенсионера-дачника, хотя такое впечатление было, ой каким обманчивым. Свои это знали и не велись. Однако Носов не смог сдержать короткого смешка. Петрович за долю секунды, казалось, вырос в своем кресле и подтянулся, снова превратившись в сурового начальника. Наткнувшись на тяжелый взгляд шефа, Носов принялся изучать свои коротко остриженные ногти.

Хорунжий медленно перевел взгляд на Кошеля.

— Аквариумист, значит? Ладно, старлей! Закончишь дело — поговорим. А пока займешься этим несчастным случаем.

— Петрович, а почему он? — Воха подскочил на стуле.

— А по кочану!

Хорунжий рявкнул с такой силой, что лампы под потолком снова загудели. Не привыкший к перепадам настроения начальника Кошель вжал голову в плечи. Только Воха, казалось, ничего не заметил, он по-прежнему раскачивался на стуле и, обиженно поджав губу, ожидал объяснений. Объяснения последовали незамедлительно.