Неоновые росчерки

— Хватит уже, возьми себя в руки! — сурово покрикивал на него старший коллега, одновременно пытаясь поднять падающего на колени молодого криминалиста.

Я перевела взгляд на Стаса, заметила, как Корнилов осуждающе поджал губы. Мне было жаль рыдающего специалиста, но в то же время я, отчасти, разделяла мнение Стаса к проявлению подобной несдержанности.

Я не вправе кого-то осуждать, но если ты не готов сталкиваться с кровавыми кошмарами, которые серийные убийцы ежегодно творят по всему миру, вряд ли стоит задерживаться на должности криминалиста.

Возле автомобиля криминалистической службы нам со Стасом тоже выдали белые одноразовые комбинезоны.

Я сильно намучилась, пока пыталась натянуть этот мешок с плохо, но прочно застёгивающейся молнией.

Ощущение было, как будто меня засунули в нейлоновую упаковку. Даже дышать стало как-то тяжелее и неудобнее, но таковы были требования для снижения вероятности появления наших следов на месте преступления или повреждения каких-либо улик.

Стас молча открыл передо мной дверь, и я вошла внутрь.

— Сначала я сама, — предупредила я. — Здесь и так… наследили.

Я неодобрительно нахмурилась, чувствуя витающие крикливые воспоминание полицейских и криминалистов, которые успели побывать тут до нас.

— Как скажешь, — Стас, нехотя, остался за дверью, на крыльце дома.

Я, осторожно ступая, прошла по просторной, выложенной паркетной доской, прихожей.

Поддавшись странному наитию, я, легонько, едва касаясь, провела кончиками пальцев по курткам и пальто, висящем на крючках, слева от меня.

Я ощутила, как затрепетали и заволновались, спящие на тканях верхней одежды десятки воспоминаний.

Отголоски смеха и эхо голосов пронеслись в моей голове перед глазами промелькнуло несколько отрывков из жизни семьи Ожеровских.

Они ничем не отличались от воспоминаний сотен и тысяч таких же семей. Всё то же самое, что составляет обыденный быт десятков миллионов людей: праздники, семейные ужины, небольшие рядовые ссоры, мелкие жизненные неурядицы, шумные разговоры и оживленные споры, восторженные моменты счастья и унылые минуты грусти.

Едва я убрала руку от одежды, как звуки и обрывки хранимых её воспоминаний мгновенно исчезли, как по нажатию какой-то кнопки.

Раз — и ничего нет, тишина и пустота.

Я тихо, неторопливо прошла внутрь, в просторную гостиную.

Не знаю кем работают родители Ожаровских, но дом внутри выглядел вполне себе зажиточно. Без излишков, но со вкусом.

Здесь же в гостиной, я почти не удивилась увидев, неспешно и размеренно ступающего Вестника.

Он был вороной, от копыт до гривы. Призрачный чёрный конь, предвещающий самые жуткие, жестокие и тяжелые, для меня, воспоминания, содержащие самые шокирующие сцены убийства, стоял передо мной и выжидающе глядел на меня.

Интересно, хоть когда-нибудь мне удастся узнать, кто такие Вестники и почему они то появляются, то их вообще нет.

Вороной Вестник глухо всхрапнул и негромко стукнул копытом передней правой ноги

Я торопливо кивнула и, набравшись смелости, ринулась вперёд.

Стоило мне ступить на ковёр гостиной — я бы разулась, но сейчас это было лишним — как сгустившаяся здесь прочная, вязкая и глубокая трясина случившегося поглотила меня.

…Под хрипящие крики связанной на полу женщины, с темными вьющимися волосами, один из Масок, «Сиреневый», тащил израненного Михаила Ожеровского по ковру, за ногами юноши тянулся смазанный, жирный след крови.

— Пожалуйста! Прекратите! — со слезами на лице кричала мать Ожеровских.

Женщина с гримасой на раскрасневшемся от слез лице, надрываясь продолжает кричать, с отчаянной мольбой в голосе.

Проходящий мимо убийца в зелёной маске отвесил ей тяжелый пинок и буркнул:

— Завали ***льник, с**а кудрявая.

Его голос, что показательно, был преисполнен холодного пренебрежения, брезгливости и толики надменности.

Но в нём не было ни злости, ни гнева, ни даже раздражения.

Убийца, без всяких эмоций, на удивление хладнокровно и равнодушно осуществлял свои преступные действия.

Они относились ко всему так, словно занимались уборкой или готовкой еды — самым обыкновенным и повседневным делом.

Проходя мимо ноутбука, стоящего в гостиной, «Зелёный» передвинул ползунок громкости и орущая по всему дому музыка, ещё больше перекрыла голос извивающейся на полу, несчастной женщины.

Стараясь, держать себя в руках, мысленно напоминая себе, что это воспоминание, что этого сейчас нет, я прошла через гостиную.

Я увидела темные, растертые по ковру, въевшиеся в ткань, до сих пор влажные следы крови.


Ожеровские были на лестнице. Три тела, с глумливой жестокой насмешкой, обвитые яркими неоновыми гирляндами, вверх ногами, висели на балюстраде второго этажа.

Они слегка покачивались и запачканная кровью одежда тихо шуршала о покрытие стены возле лестнице на первом этаже.

Кровь стекала по их лицам, капала с волос и пропитывала ковер на ступенях лестницы.

Мерзко. Отвратительно. Ужасно…

Неприятная холодящая слабость закралась в икры моих ног и распространилась вверх к животу, растекаясь, затем, в груди и затрудняя дыхание.

Я подавила слабость и выдержала убийственно жуткий, угнетающе кошмарный вид изуродованных перед смертью людей.

Все трое, измученных пытками Ожеровских, подверглись глубокому разрезу тела, от паха до шеи. А всё, что составляло функционирующий организм любого человека, чуть ли не с любовной кропотливостью, было разложено на ступенях лестницы. И теперь, из-за обилия крови от внутренних органах Ожеровских, по уложенному на лестнице ковру пролегала своеобразная темно-багровая «дорога».

Меня мутило, голова шла кругом, стены ехали, потолок кружился надо мной, и противоестественная слабость поглощала силы, которых не хватало, чтобы стоять и смотреть на сотворенное Масками зло.

Меня не тошнило нет, я даже не уверена, что испытывала ярость или ненависть, или панику со страхом.

Нет. Отвращение, чувство мрачной безысходности, гнетущее и давящее чувство необходимости поймать этих подонков, призвать их к ответу, прекратить навсегда их деяния.

Вот, что я ощущала. Хм… Может, от всего, что мне приходилось видеть за эти годы, я лишилась сочувствия, элементарного сострадания к жертвам убийц? А вдобавок и чувства гнева к сами преступникам?

О, нет. Конечно, нет. Просто, в какой-то момент я стала понимать, что первое жертвам уже не нужно, а второе никак не поможет поймать ублюдков, незнамо как появившихся в нашем мире.

Сдержанность и обладание собой. Холодный рассудок. Даже хладнокровие и расчётливое мышление — вот, что я должна в себе воспитывать.

А буду каждый раз убиваться… Толку от моих истерик, ни для дела, ни для жертв чудовищ.

Я это понимала. Но, чувство жрущей душу жалостливой печали, вместе с навязчивым ощущением саднящей горечи, не желало отступать.

Воспоминания, последние для всех троих Ожеровских, пронеслись передо мной, захватили меня и закружили в бесконечном стремительно вихре чередующихся ужасов, которые происходили в этом доме, всего лишь три-четыре часа назад.

Я видела, как они пытали их, как Маски со всем тем же садистским удовольствием измывались над беспомощными людьми. Особенно им нравилось, что мать братьев Ожеровских, видела все, что они делали с её старшим сыном.

Когда видения меня отпустили, я обнаружила себя стоящей на одном колене, на полу, возле лестницы.

Лицо было в испарине, из груди рвался жар, и знакомое болезненное чувство, как при высокой температуре, наполняло моё тело.

Я поднялась, держась рукой за перила лестницы на первом этаже. Нервно сглотнув, держась за колющий правый бок, я посмотрела на Михаила Ожеровского. Пришлось буквально заставлять себя смотреть на изуродованного парня.

Меня интересовало его лицо — оно было перечеркнуто черным крестом из черной клейкой ленты.

Но его родители такой «чести» не удостоились.



Я тяжело сглотнула и позволила атакующим меня воспоминаниям поглотить мое сознание ещё раз.



Наблюдая за происходившим кровавым кошмаром, под гремящий из сабвуферов быстрый, а главное громкий, рэп, монстры в светящихся масках продолжали истязать кричащих от боли людей.

Мне было тяжело выносить, всё равно, как я ни старалась, я не могла оставаться совсем невозмутимой.

Но сейчас мне нужно было напрячься, потому что нигде в доме я не нашла тело Никиты Ожеровского.

Его не было.

В висках, под оживленный ритм пульса, забилась пугающая мысль, что младшего сына Ожеровских, Маски забрали с собой.

Я поднесла к губам левый кулак, пытаясь справиться с внезапно накатившим чувством стресса.

Я очень живо представила себе, как сейчас, где-нибудь, в нескольких километрах отсюда, Маски безнаказанно и всласть, в свое удовольствие, с ожесточением мучают парня.

Лихорадящее ощущение собственного бессилия и невозможности помешать садистам в масках, вызвало у меня ядовитую досаду и даже раздражение на себя саму.

Я не спеша, с величайшей осторожностью обступая лужи и пятна крови, засыхающие на полу и на коврах дома.

Я отчаянно старалась увидеть воспоминание Никиты Ожеровского.

Но в ворохе, наполненных мучительным предсмертным страданием жертв убийц и садистским торжеством последних, я не нашла ни одного воспоминания Никиты.

Мелькнула и с надеждой забилась мысль, что возможно младшего брата Михаила не было в доме, когда сюда заявились Маски.

Но, тогда всё равно где-то здесь, в комнатах этого дома должны были остаться хоть какие-то, даже самые обрывочные воспоминания Никиты, перед тем, как он ушёл.