Неоновые росчерки

Я совершила прыжок, я подошла к краю и смогла спрыгнуть темно-багровое болото.



…Перед глазами расплывалось какое-то тускло-серое марево, с яркими кусочками случайных цветов.

Лишь, когда мой взгляд сфокусировался, я смогла увидеть перед собой стену со старыми, во многих местах сильно оборванными обоями.

Они показались мне знакомыми. Я определенно где-то их уже видела. И совсем недавно…

Я огляделась. В комнате, по стенам, по потолку и над полом — всюду — расползался густой и плотный дым, сотканный из бесплотной и текучей чёрной мглы.

Дым витал и кружился вокруг, протягивая извивающиеся щупальца к предметам в комнате, но при этом, боялся подступить ко мне.

Я, на этот раз уже с меньшим удивлением, обнаружила заметное серебристое и лучистое сияние вокруг себя. Оно окружало меня подобно ореолу, распугивая перекатывающуюся и волнующуюся темноту вокруг.

Я посмотрела на небольшой письменный стол у окна и три кровати у стены. Точнее, кровати было две, но одна из них была двух ярусной.

— Три… — проговорила я. — Три детских спальных места… На столе стояли три игрушечных робота, а у стены, на полу, словно показательно три одинаковых моделей, машинки, отличавшиеся только цветом. Они были зеленой, сиреневой и желтой.

— Значит, вас и правда трое, — вслух проговорила я, — и всегда было трое… Трое сыновей Панкрата Рындина. Трое взращенных жестоким пьяницей и тираном ненасытных убийц.

Вьющийся вокруг дым, бросался к всему, на что падал мой взгляд. Он как будто пытался помешать мне рассматривать хоть что-то в этой квартире, точнее в воспоминании, которое предстало в виде квартиры Рындиных.

Несмотря на ревностные старания потустороннего черного дыма, наполненного смутными и пугающими образами, он пугливо шарахался от любых моих движений.

Я не вполне понимала, что мне делать, чтобы получить желаемое — воспоминания Карташева, в сознании которого я сейчас находилась.

Почему его внутренний, ментальный мир выглядит так угнетающе ужасно. Почему я не чувствую, что он… счастлив здесь? Почему это место переполнено убийственной тоской, унылым разочарованием и печальным… одиночеством.

Словно в ответ на мой молчаливый вопрос, откуда-то из-за стен донесся детский плач.

Я встрепенулась и ринулась к двери. Плач повторился. У меня мгновенно тревожно заколотилось сердце — мне было невыносимо оставаться равнодушной к детским слезам.

Как бы пафосно и даже банально это не звучало, но я не могу не жалеть маленькую рыдающую кроху, которая, чем-то обижена или напугана. Вид слёз на личике какого-нибудь пупса вызывает у меня бурный шквал жалостливых эмоций и желание чем-то помочь…

Но, сейчас я в сознании убийцы. И откуда здесь взяться детскому плачу?



Я заставила себя успокоиться. Получилось не слишком хорошо.



Мысли водили беспорядочный хоровод в голове.

Дверь, которую я нашла не пожелала открываться. Точнее, она вроде бы открывалась, но что-то снаружи, как будто удерживало её.

Я попробовала приложить усилие — тщетно.

Через дверь вновь донесся приглушенный, горький и перепуганный детский плач.

Меня охватило непримиримое стремление поскорее оказаться рядом с этим малышом, увидеть, что ему угрожает, что пугает и заставляет плакать. Некое окрыляющее чувство мощным сгустком импульсов вошло, ворвалось, вселилось в мое тело.

Я рванула дверь на себя. Окружающий меня серебряно-белый ореол, с миниатюрными искрящимися бликами, распространился на дверь, которой я касалась.

Тот же миг из-под двери, над ней и из-за дверного косяка, по бокам, с ядовитым шипением выползли струйки зловонного черного дыма. Запах и зудящий писклявый звук был похож, на то явление, которое сопровождает брошенный в огонь пакет из-под чипсов или схожего продукта, призванного медленно убивать органы пищеварения.

Как только бесформенные, источающие вонь, дымные щупальца выползли из-под двери и иссякли в лучах окутавшего меня сияния, дверь сама приоткрылась.

Детский плач смолк и теперь я услышала женский голос, который негромко и вполне мелодично напевал какую-то старую советскую песню.

Я тут же узнала этот голос и женщину, которой он принадлежал. Это пела Антонина Рындина. Та самая жена Панкрата, которую он избил, изнасиловал и убил прямо на глазах у своих маленьких сыновей.

Несмотря на понимание, что это лишь проекция из памяти, некий воплотившийся в фигуральном образе, сгусток пережитых эмоций Карташева, мне стало дико жутко.



В тихом и грустном голосе напевающей Антонины, чувствовалось что-то опасное, что-то притаившееся за этим мирным обликом любимой матери.




Я открыла дверь — у меня не было выбора — и взглянула за неё.

Я почти не была удивлена, увидев перед собой ту самую — один в и один — комнату, в которой Антонина Рындина наряжала ёлку и в которой была убита.

Сейчас, она была одета точно так же, как в день своей гибели — бордовая вязаная кофта, поверх светлого платья с простым незатейливым узором. А песочного цвета волосы женщины собраны в пучок.

Она стояла ко мне спиной и, чуть пританцовывая напевала песенку. Из-за фальшивой милоты праздничного антуража и такой же ненастоящей, поддельной весёлости, которую демонстрировал образ Антонины, вся эта сцена выглядела ещё более угнетающей и пугающей.

Она нацепила игрушку на ветку ёлки, а затем, застыла.

Я настороженно глядела на неё. Женщина взяла другую игрушку из картонной коробки и, перестав петь, произнесла странным, чуть вибрирующим голосом:

— Ты вовремя. Нам нужно нарядить ёлку.

Она обернулась и я, на миг потеряв самообладание, глухо вскрикнула. Свет вокруг меня чуть померк, но тут же засиял с новой силой.

Я справилась с впечатлением, хотя то, что я увидела заставило бы орать от ужаса большинство людей.

Лицо Антонины, его верхняя часть были скрыты обломком маски, с неоновыми светящимися «крестиками» на месте глаз. А из-под острых, обломанных краев маски, на щеки, нос и рот женщины стекали засохшие темно-багровые струи крови.

— Давай, — она, как ни в чем ни бывало протянула мне темно-зеленый шар со снеговиком и криво нарисованными сказочными животными. — Помоги мне. Нам нужно закончить, пока он не пришел…

— Кто? — уронила я.

Женщина на несколько мгновений замерла.

— Тот, кто породил кошмар.

От её слов меня бросило в болезненный жар. Но, я справилась с собой — события, связанные с Монохромным человеком и Сумеречным портным крепко меня закалили и похоже, слегка, деформировали мою психику.

— Ладно, — я не стала спорить с воспоминанием и взяла у него из рук елочную игрушку.

Это было дико… Всё, что сейчас со мной происходило было дичайшим и жутким сюрреализмом!

Я осторожно нацепила игрушку на ветку и тут снова раздался плачь. Я вздрогнула и едва не выронила блестящие, красно-золотые часы, которые дало мне в руки воспоминание в виде Антонины.

— Пока ты не нарядишь ёлку, ты не сможешь спасти его.

— Спасти кого? — не поняла я.

— Моего сына, — не оборачиваясь ответила женщина.

Тут, откуда-то из-за закрытой двери донесся гулкий, как выстрел, грохот тяжелой двери. Антонина быстро обернулась, столь же ретиво вручила мне очередную игрушку и указала на картонный ящик.

— Осталось ещё одиннадцать! Наряжай скорее! И чтобы ты сейчас не услышала, помни — ни в коем случае не оборачивайся! Иначе все твои усилия будут напрасны… А ты должна… должна спасти моего сына… Ты здесь для этого… ты должна…

Последние несколько слов прозвучали с неожиданной и явно неподдельной искренней мольбой в голосе.

Это говорили, те самые теплые, нежные и искрение материнские чувства, которые питали это воспоминание в виде Антонины. Именно такой её запомнил маленький Марк Карташев, перед тем как она погибла у него на глазах.

— Я… я помогу ему, — пообещала я, глядя в светящиеся глаза-крестики.

Я отвернулась и почти сразу за моей спиной раздался топот ног.

— Здорово, женушка, — произнес знакомый скрипучий голос.

Я, на несколько коротких мгновений, оцепенела, узнав Панкрата.

— Милый, ты забыл разуться… — точь-в-точь, как тогда, в роковой вечер, проговорила Антонина.

— Что ты сказала? Что ты сейчас там мне ***данула, корова драная?! А?!

Я невольно вздрогнула, когда он закричал.

Антонина что-то ответила ему, а затем он начал бить её.

Я слышала его глухие ожесточенные и глухие удары, сдавленные крики Антонины и жуткие ругательства Панкрата.

Я не оборачивалась, помня данный мне завет. Дрожащими руками, одну за другой, я продолжала методично надевать игрушки на растопыренные ветки ели.

Как назло, чертовы нитки не хотели налезать на ощетинившиеся иголками ветки. У меня были исколоты все пальцы, я отчаянно нервничала, старалась побороть охвативший меня страх.

Я старалась не реагировать на крики и звуки ударов за спиной. Я изо всех сил подавляла в себе любой порыв обернуться.

Оставалось ещё три игрушки.