Напряжение сходится

— Да вот, туфли купил, — честно ответил я, показывая на пакет с туфлями на заднем сидении.

— Девушке в подарок? — С пониманием кивнул инспектор, улыбнувшись Нике.

Та ответила кротким и милым выражением лица, пряча подрагивающие пальчики в кулачке.

— Ага, — неохотно отозвался я.

— Ну, счастливой дороги. — Махнули нам жезлом.

— Спокойной службы, — поехал я дальше.

Ехал и слышал, как тихонечко ползет по заднему сидению пакет с туфлями, пока полностью не оказался на коленках донельзя довольной Ники.

— Ты мне их подарил, — с превосходством произнесла она на мое кислое выражение лица. — И еще за одну туфлю должен.

Ты смотри — чудодейственное влияние новой обуви, и ни малейшего стресса.

— Оклемалась? — Констатировал я.

— Угу.

— Все еще интересно, зачем это было?

— Да, — твердо ответила девушка.

— Тогда поехали, — встал я в крайний левый ряд на разворот. — Пообщаемся с Борисом Игнатьевичем.

Ника сжалась на своем кресле и выразила взглядом полное нежелание встречаться с этим человеком — даже головой отрицательно качнула.

— Надо, мать. Он нас не любит, это верно. Но еще сильнее он не любит обнаглевших аристократов, и этим надо пользоваться.





* * *


Привычки определяют, на каком боку человеку спать, каким маршрутом добираться до дома и в каком заведении устраивать ранний ужин. Не нужно устраивать слежку и контролировать каждый шаг персоны, что второй год подряд занимает один и тот же столик в кафетерии неподалеку от служебного здания.

Участь холостых людей — месяцами видеть одинаковое меню, пытаясь отыскать новые вкусы и смыслы в одном и том же салате и мясном рагу. Никакой драмы с подгоревшей картошкой, никаких спасений пересоленного супа и отчаянных рыданий сестер над тем, что должно было стать пирогом, но от чего воротит нос даже всеядная Брунгильда. Зато, конечно, стабильность — это тоже неплохо.

— Нас сюда пустят? — Замерла Ника возле закрытой стеклянной двери заведения с грозной надписью «Спецобслуживание».

Надпись была напечатана трафаретом и определенно уже пережила несколько сезонов. Специфика заведений для своих — клиентов достаточно, цены окупают некоторую пустоту в зале. Безусловно, за «случайное» знакомство с некоторыми посетителями кое-кто был бы готов скупить все меню, лишь бы впустили внутрь, но персонал отдает себе отчет, что серьезные люди предпочитают принимать пищу без суеты и чужих проблем. Иначе проблемы могут появиться у самого кафетерия.

— Шестой столик, Самойлов к Борису Игнатьевичу, — вдавил я крошечный звонок возле двери рядом с незаметной прорезью видеокамеры.

— Один момент, будьте любезны, — ответил глубокий и бархатистый женский голос.

— А я? Как же я? — Заволновалась рядом Ника.

— Тебе опять пульт дать подержать?

— Нет, — покосилась она опасливо. — А зачем?

— Чтобы успокоилась на пять секунд, — терпеливо пояснил ей. — Видят нас двоих, и разрешение тоже будет на двоих.

— Проходите, — между тем ожил динамик, а дверь, более не удерживаемая магнитным замком, слегка приоткрылась.

По теплой погоде, гардеробная с правой стороны открывшегося коридора была закрыта. Слева всю стену закрывали зеркала, а в десятке шагов впереди виднелась массивная дверь с узором из цветного стекла, за которой слышались звуки обеденной залы. Звуки шагов гасил алый ковер с золотистым рисунком, вместе с восточным орнаментом на стенах подготавливающий посетителя к общей стилистике заведения про что-то восточное. В общем, мягкий намек на роллы и суши в меню, что не исключало пельменей, пиццы, борща и бургеров там же. Страна большая, японцы в ней разные…

Борис Игнатьевич обнаружился за отдельным столиком с ало-белой скатертью в углу довольно широкого зала. Собственно, общим залом это не назвать — декоративные перегородки из плетеного бамбука и тканей с орнаментом надежно делили заведение на секции — то ли по чинам и званиям, то ли чтобы удачно избежать осточертевших за рабочий день лиц и поесть спокойно.

— Максим, — махнул он мне рукой, отметив мое появление располагающей улыбкой, и показал на стулья перед своим столиком. — Я распорядился добавить два места и принести нам чай.

Сам полковник вовсю трапезничал — только вместо чая в кружке плескалось нечто прозрачное. Горшочек с жарким уже был опустошен и отставлен в сторону, а своей очереди перед ним дожидался греческий салат.

— Очень любезно с вашей стороны, — отодвинул я стул для Ники и присел рядом, положив ладони на стол.

— Надумали обратиться за помощью? — Столь же миролюбиво уточнил он. — Так спрашивайте, Максим. Какие ныне проблемы у молодежи? — Подцепил он вилкой помидорку и ликвидировал, прищурив от удовольствия глаза.

— В общем-то, я действительно по делу. — Отразил я радушие, а затем отклонился на спинку, пока официант расставлял чайные приборы передо мной и Никой.


— Внимательно слушаю, — подбодрил Борис Игнатьевич движением руки с вилкой.

Дождавшись, пока официант отойдет достаточно далеко, я выудил пирамидку артефакта, защищающего от прослушивания, и выставил между заварочным чайником и чашкой.

— Борис Игнатьевич, вы должны мне жизнь, — посмотрел я на него серьезно и без намека на иронию.

А тот замедлил движение челюстей над безвинным куском огурца и ответил откровенно волчьим взглядом, не имеющим ничего общего с прежним гостеприимством.

— Разумеется, ваша жизнь — это слишком много, — поспешил я уточнить, пока его движения, обретшие характерную напряженную плавность, не обернулись перевернутым на нас столом. — Было бы возмутительно лишать государство столь примерного и верного служащего.

— Ты что говоришь, мальчишка? — Отложил он вилку на тарелку и принялся оттирать ладони салфеткой.

— Ровно то, что ваша жизнь, Борис Игнатьевич, не обязательна. Мне хватит двух других жизней, не столь нужных вам лично, как ваша собственная.

— Угрожаешь мне? Пытаешься моими руками убить граждан моей страны? Ты что о себе вообще возомнил? — надавил полковник взглядом и голосом. — Да я махну рукой, и тебя вздернут на ближайшем суку.

— Борис Игнатьевич, я это уже слышал, — приподнял я ладонь и попытался мягко его вразумить. — Все это уже было.

— На этот раз у меня полный зал свидетелей. — Напряг он плечи.

И не важно, что ближайшая компания сидела достаточно далеко, и вряд ли кто там умел читать по губам.

— А у меня один свидетель.

— Слова девчонки ничего не значат. — Отрубил он. — Я ей ничего не давал, ни к чему не побуждал. Она украла у меня со стола бумажник с артефактом и распорядилась его содержимым по собственному усмотрению. Или ты считаешь, что я не написал заявление о краже в этот же день?

Рядом вздрогнула Ника.

— Я не про девушку. Я про него, — демонстративно выудил я из кармана перстень с гербом императорского рода и надел на указательный палец левой руки.

— Подделка, — фыркнул полковник, не отрывая взгляда от гербового узора.

— Рискнете проверить? — Снял я перстень и положил на центр стола.

Как оказалось, есть еще один метод без беспокойства цесаревича лично. Дарители таких перстней очень не хотели, чтобы подарок сняли с трупа или кто-либо посмел надеть краденное.

— Фарс, — рассмеялся глазами Борис Игнатьевич и подхватил перстень правой рукой. — Блеф и имитация. Сейчас я тебя засажу за попытку отравить офицера ИСБ. Подберу тюремную камеру с дружелюбными ребятами, — медленно нанизал он серебристый металл на безымянный палец левой руки, не отрывая от меня взгляда. — А потом еще впаяю срок за подделку имперской символики. Никто тебя не защитит.

— Рука, Борис Игнатьевич, — обратил я внимание увлекшегося полковника на некие изменения, которые он явно не ощущал.

Борис Игнатьевич мельком посмотрел на левую ладонь. И замер, в оторопи глядя, как прямо на глазах увядает от старости, покрывается морщинами и сереет кожа; проступают синие вены и желтеют ногти на руке… Полковник в дикой панике содрал с себя перстень, отбросив его резким жестом на середину стола.

Я же спокойно подхватил перстень и вернул на свой указательный палец.

— П-почему оно не проходит? — Встряхнув несколько раз рукой, загнанно спросил полковник, рассматривая дряхлую кожу древнего старика до запястья, после которого шла чистая и холеная рука госслужащего. — Вы отравили меня! Отравили!

— Поактивней размахивайте, — попросил я. — Пусть все видят. Мы оба знаем, что грозит за попытку надеть чужой перстень.

— Это вы! Вы втравили меня обманом!

— Спросим у моего свидетеля? — Поскучневшим голосом осмотрел я перстень на своей ладони.

— Как это убрать, как это вылечить, — чуть не плача, баюкал он левую руку на груди, ссутулившись и скрывая ее от чужого взгляда.

И оттого становился совершенно некоммуникативен, что в нашей ситуации вредно.

— Ника, вылечи его пожалуйста.

— Не хочу, — жестко ответила девушка, прикасаясь губами к своей чашке с чаем.

— Девушка, милая! — истово обратился к ней полковник. — Я же не желал вам зла! Я радел за ваше счастье, вы же знаете! Да, подстраховался, но вы сами видите, какая сейчас молодежь! Но вы не такая, вы хорошая, милая моя Ника!

— Осторожно, сейчас она вам туфли продаст, — буркнул я, пробуя свой чай.

— Да хоть две пары!

— Могу отрезать, — предложила Ника абсолютно равнодушным тоном. — На нашей кафедре обсуждают роботизированный протез. Интересуетесь?

— Хватит издеваться! Просто назовите цену!

— Позже, — пресек я жалобы. — Итак, к началу беседы. Вы должны мне жизнь. Пойдут две другие. Курс хороший, завтра будет дороже.

— Кого вам нужно устранить? — Процедил он.