Медвежий угол

Петер вывернулся из объятий счастливого пьяного Фрака, пытавшегося обхватить его за голову. Остальные спонсоры во всю глотку обсуждали, у кого больше шрамов и вставных зубов – трофеев, добытых в хоккейном прошлом. Петера об этом никто не спросил. Шрамов у него не было, и все зубы остались на месте: он никогда не попадал в драку. Насилие было ему напрочь чуждо.

Один из членов правления, шестидесятилетний исполнительный директор фирмы, производящей вентиляторы, в мокрой от пива одежде хлопнул Петера по спине и ухмыльнулся:

– Мы с Фраком встречались с местными политиками! Они сегодня здесь уже побывали! И я тебе скажу, Петер, между нами, у тебя охренительные шансы заполучить новую кофеварку!

Петер со вздохом извинился и вышел в коридор. Увидев Давида, он почувствовал почти облегчение, хотя в остальное время надменная манера юниорского тренера выводила его из себя. Но сейчас это был единственный трезвый человек поблизости.

– Давид! – окликнул он.

Давид шел дальше, даже не удостоив его взглядом. Петер побежал за ним следом:

– Ты куда?

– Хочу посмотреть запись матча, – ответил тренер с отсутствующим видом.

Петер засмеялся:

– Ты что, не празднуешь?

– Буду праздновать, когда мы выиграем финал. Вы ведь для этого меня нанимали. Чтобы выиграть финал.

Давид держался еще высокомернее, чем обычно. Петер вздохнул и смущенно засунул руки в карманы.

– Ну чего ты, ей богу… Хоть мы с тобой и расходимся по всем вопросам, но это твоя победа. Ты ее заслужил.

Глаза у Давида сузились в щелочки, он кивнул на кабинет, где орали спонсоры, и ответил:

– Нет, Петер. Тебе же сказали: это твой вечер. Ты ведь звезда нашего клуба, разве нет? Так было всегда.

Петер почувствовал, как в животе разрастается черная туча, в которой непонятно чего больше – стыда или злости. Он не хотел, чтобы голос прозвучал так злобно, когда прокричал Давиду вслед:

– Я всего лишь хотел тебя поздравить!

Давид обернулся и с горькой усмешкой сказал:

– Ты бы лучше Суне поздравил. Он сделал все, чтобы мы победили.

Петер кашлянул.

– Я… он… я не видел его на трибуне…

Давид смотрел в глаза Петеру, пока тот не опустил взгляд. Тренер грустно кивнул.

– Он сидел там же, где всегда. И ты это знаешь. Я в этом уверен, ты же наверняка пошел в обход, чтобы с ним не столкнуться.

Петер тихо выругался и отвернулся. Слова Давида прозвучали ему в спину:

– Я не наивный щенок, Петер, и прекрасно вижу, чем мы тут занимаемся. Я займу место Суне, потому что время пришло и я это заслужил. Так что чувствую себя свиньей. Только не забывай, кто открыл ему дверь на улицу. Не надо делать вид, что это было не твое решение.

Петер в бессильной злобе крутанулся на месте, сжав кулаки.

– Выбирай выражения, Давид!

Давид не думал отступать:

– А то что? Ударишь меня?

У Петера задрожал подбородок. Давид не двигался с места. Наконец он презрительно ухмыльнулся. Один продолговатый шрам красовался у него на подбородке, другой – чуть выше на щеке.

– Не думаю. Ты ведь у нас Петер Андерсон. И за тебя на скамейке штрафников отдуваются другие.

Войдя к себе в кабинет, Давид не стал хлопать дверью. Он закрыл ее совершенно бесшумно. Больше всего Петер ненавидел его за это. За то, что Давид был прав.



Когда журналистка местной газеты брала у Кевина интервью, тот был совершенно невозмутим. Окажись на его месте кто-то из сверстников, он бы с ума сходил от волнения, а Кевин излучал спокойствие профи. Он смотрел журналистке в лицо, но не в глаза, а на лоб или ноздри, держался расслабленно, но не развязно, без любезности, но и без хамства, отвечал на все вопросы, но при этом ухитряясь не сказать ничего по существу. Когда журналистка спросила о матче, Кевин стал рассуждать о том, что в хоккее «важно хорошо двигаться, забивать больше голов, создавать моменты». Когда она попросила рассказать, что значит для города и его жителей победа в финале, Кевин произнес, словно робот: «Для нас главное – сам матч, мы стараемся сосредоточиться на хоккее». Потом журналистка вспомнила, что игрок из команды противника, к которому товарищ Кевина Беньямин Ович в конце матча применил силовой прием, получил сотрясение мозга, на что Кевин не моргнув ответил: «Я не видел, как это произошло».

В свои семнадцать лет он умел держаться с прессой, словно заправский политик. Восторженная толпа унесла его, прежде чем журналистка успела задать другие вопросы.



Амат нашел в толчее свою маму и поцеловал ее в лоб. Та со слезами на глазах прошептала: «Иди, иди!» Он рассмеялся и, обняв ее, пообещал вовремя вернуться домой. Мать знала, что он врет. И была счастлива.


Где-то в стороне на парковке, в самом дальнем круге популярности, стоял Закариас, а его лучший друг тем временем находился в круге первом. Взрослые садились в машины и уезжали, оставляя детей наедине с их грандиозным вечером, и, когда компания игроков вместе с девчонками стала двигаться в сторону вечеринки, куда были приглашены почти все, стало мучительно ясно, что кто-то все же остался за бортом.



По дороге в кафетерий Петер встретил Маю и Ану. К его несказанному удивлению, дочь бросилась ему на шею – когда ей было пять лет, она встречала его так с работы по вечерам.

– Я горжусь тобой, пап! – прошептала она.

Наконец Петер неохотно разжал объятия. Когда девочки с хохотом сбежали по лестнице, воцарилась тишина, нарушаемая лишь его собственным взволнованным дыханием и чуть позже – голосом Миры.

– Ну что, суперзвезда, теперь моя очередь? – крикнула она.

Петер задумчиво улыбнулся и пошел ей навстречу. Они взялись за руки и стали танцевать, медленно-медленно, делая небольшие круги. Мира взяла его лицо обеими руками и поцеловала так жарко, что Петер смутился. Она все еще могла его смутить.

– Что-то ты не весел, – шепнула она.

– Да нет, отчего же, – пробормотал он.

– Это из-за Суне?

Петер зарылся лицом в ее шею.

– После финала спонсоры собираются официально заявить, что место Суне займет Давид. Они хотят, чтобы Суне ушел по собственному желанию. Чтобы в глазах прессы это не было увольнением.

– Милый, ты в этом не виноват. Ты не можешь спасти всех. Не можешь держать весь мир на своих плечах.

Петер промолчал. Она улыбнулась, взъерошила ему волосы.

– Ты встретил свою дочь? Она будет «делать уроки» дома у Аны.

– С таким макияжем только уравнения решать, – пробормотал Петер.

– С подростками самая большая проблема в том, что ты помнишь себя в этом возрасте. Вот мы как-то раз с одним парнем…

– Не желаю этого слышать!

– Милый, возьми себя в руки, у меня была жизнь до того, как мы познакомились.

– НЕТ!

Петер взял ее на руки, и у Миры перехватило дыхание. Он все еще мог заставить ее задохнуться. Они захихикали, как дети.



В окно кафетерия они увидели, как Мая и Ана удаляются по дороге вместе с хоккеистами и одноклассниками. Сгущались сумерки, температура за окном падала, снег кружился, ложась им на плечи.



Надвигалась буря. Только этого никто пока не знал.





20




Адреналин творит удивительные дела. Стекла в окнах семейства Эрдаль дребезжали от децибел, нижний этаж заполнялся гостями с такой скоростью, будто их вбрасывали через дымоход, большинство игроков уже напились в стельку, гости быстро их догоняли. Это не первая вечеринка в доме Эрдалей. Гости пили из одноразовых стаканчиков, картины со стен сняты, хрупкие предметы спрятаны, мебель завернута в пленку. Двое юниоров всю ночь несли вахту на лестнице, чтобы никто не прорвался наверх. Что бы ни говорили о Кевине, он, как и его тренер, большое значение придает подготовке и на случай не полагается. Рано утром придет уборщица, которая, как обычно, скажет, что, пусть даже Кевин убил бы человека в этой гостиной, после уборки никто не найдет ни следа. За свое молчание она получит хорошие деньги, а соседи лягут спать с берушами в ушах, и, если кто-то спросит, они притворятся, что их в ту ночь не было дома.

Кевина давно перестали спрашивать, почему на собственной вечеринке он единственный, кто, похоже, не радуется. В гостиной пили и пели подростки, постепенно скидывая одежду, но в саду по другую сторону толстых стен стояла почти полная тишина. Пот стекал по лицу Кевина, он забивал шайбы в ворота одну за другой. После матча он никогда не сбавлял обороты, но после победы орудовал клюшкой не так яростно. А вот после поражения сад и небольшая площадка были усеяны обломками клюшек и осколками стекла. Беньи, как обычно, сидел с равнодушным видом за пластиковым столом и ловко крутил пальцами сигареты, чтобы вытрясти оттуда табак и не повредить папиросную бумагу. Одну из гильз он набил травой, закрутил кончик, осторожно прикусил фильтр зубами и вытянул его, а в освободившееся место вставил тонкую скрученную картонку. Ему приходилось использовать эту технику, потому что женщина, владевшая табачным магазином Бьорнстада, приходилась сестрой директору школы, и покупать бумагу для самокруток, не покупая табак, было чревато лишними вопросами. Заказывать ее через интернет тоже было нельзя, потому что мать Беньи проверяла всю почту, как собака-сапер. И хотя никто никогда не видел, чтобы Кевин курил, он вот уже несколько лет брал с каждого гостя, приходившего на вечеринку, входную плату в виде двух сигарет, чтобы Беньи было из чего крутить косяки. Было любо-дорого смотреть, как его лучший друг, пусть и конченый идиот, сосредоточенно пересыпает свою траву.

– Я бы продал тебя на азиатскую фабрику, где используют детский труд. Ты своими тонкими пальчиками шил бы футбольные мячи быстрее, чем эти сопливые дети.

– А может, сшить тебе сетку побольше, чтобы ты хоть раз попал в ворота? – спросил Беньи и не глядя пригнулся – шайба Кевина просвистела в десяти сантиметрах над его головой и со звоном ударилась об забор.

– Не забудь скрутить пару косяков для уборщицы, – напомнил Кевин.

Такие вещи Беньи не забывал. Поди, не первый раз у них вечеринка.



Переступив порог, Амат раскрыл рот от удивления.