Макбет

– Ты…

– И я сдержу слово. Если ты будешь поступать так, как я скажу. Сейчас я занят, ты что-то еще хотел мне сказать? – Но ответом было лишь пощелкивание в трубке. – Значит, с этим мы разобрались. – Макбет положил трубку и посмотрел на висевшую над столом фотографию. Гвардейцы в «Каменщике». Широкие улыбки, бокалы с пивом в руках – значит, они тогда праздновали какую-то успешную операцию. Банко. Рикардо. Ангус. И все остальные. И он сам. Такой молодой. Такой радостный и глупый. Такой счастливый в своем бессилии.



– Вот такой у нас план, – сказал Малькольм. – Кроме тебя, о нем знаем только мы втроем. Что скажешь, Кетнес? Ты с нами?

Они по-прежнему сидели в тесном гостиничном номере, и Кетнес переводила взгляд с одного из них на другого.

– А если я скажу, что весь ваш план – безумие и что я не хочу принимать в этом никакого участия, вы позволите мне просто так уйти и донести обо всем Макбету?

– Да, – ответил Малькольм.

– Немного наивно, не находишь?

– Смотри. Если бы ты хотела пойти к Макбету, то ты сказала бы, что мы придумали гениальный план, и согласилась поддержать нас. И лишь потом донесла бы о нем Макбету. Предлагая тебе помогать нам, мы осознанно идем на риск. Однако мы верим, что в этом городе есть люди, которых судьба города заботит больше, чем их собственная шкура.

– По-вашему, я именно такая?

– Дуфф считает тебя такой, – сказал Малькольм, – на самом деле он говорит, что точно знает. Он говорит, что ты лучше его.

Кетнес посмотрела на Дуффа:

– Вы придумали гениальный план. Можете на меня рассчитывать, – сказала она.

Малькольм и Флинс рассмеялись, и даже в мертвом, печальном взгляде Дуффа промелькнуло нечто отдаленно похожее на радость.





Глава 34




Без пяти шесть Макбет вошел в лобби отеля «Обелиск». Здесь было почти пусто – лишь охранник, двое носильщиков и трое администраторов в темных костюмах. Время от времени они переговаривались друг с дружкой – тихо, словно агенты похоронного бюро. Закрытие казино явно не пошло на пользу отелю.

Макбет вошел в открытый лифт и нажал кнопку с цифрой «20». Чтобы уши не закладывало, он стиснул зубы и медленно выдохнул. Самый быстрый лифт в стране – об этом даже говорили в рекламе. Видно, деревенщинам такое нравится. Ручка чемодана липла к ладони. Интересно, почему Коллуму, этому незадачливому игроку, вздумалось спрятать бомбу именно в полосатый чемодан?

Лифт открылся, и Макбет вышел в коридор. Он заранее изучил план здания и знал, что лестница в пентхаус находится слева. Он поднялся по ее пятнадцати ступенькам, прошел по короткому коридорчику к единственной на этаже двери и поднял руку. Но остановился и пригляделся. Неужели рука действительно дрожит? Те, кто уже долго проработал в полиции, говорили, что по истечении семи лет службы в гвардии руки начинают дрожать. Они называли это дрожью семилеток. Нет, никакой дрожи Макбет не замечал. Говорили, что, если семь лет прошло, а руки так и не дрожат, значит, дела обстоят совсем плохо и пора менять место работы.

Макбет постучал.

Он услышал шаги.

И собственное дыхание. Оружия он не захватил – полагал, что его все равно обыщут, и тогда выглядеть он будет не лучшим образом. Ведь, в конце концов, это обычная деловая встреча. Он только скажет, что собирается участвовать в выборах, а потом передаст чемоданчик в знак признательности за помощь – будущую и уже оказанную. И это объяснение должно быть приемле…

– Господин Макбет? – Перед ним стоял молодой парнишка в белых бриджах и печатках.

– Да?

Паренек отошел в сторону:

– Проходите.

Из панорамных окон пентхауса было видно весь город. Дождь закончился, и на западе, за «Инвернессом», предзакатное солнце окрасило тучи в бледно-оранжевый. Макбет перевел взгляд на расположенный на юге порт и фабричные трубы на востоке.

– Господин Ганд предупредил, что немного задержится, но лишь немного, – сказал паренек, – я принесу шампанское.

Дверь за ним закрылась, и Макбет остался в одиночестве. Он опустился в кожаное кресло возле круглого журнального столика. Господин Ганд. Ну-ну.

Макбет взглянул на часы. Три минуты и тридцать пять секунд назад он, сидя в полицейской машине, выдернул металлический шпенек и начал обратный отсчет. Двадцать две минуты и шестнадцать секунд – и бомба сдетонирует. Он встал, подошел к большому холодильнику и открыл дверцу. Пусто. И в платяном шкафу тоже. Он заглянул в спальню. Кровать застелена. Здесь явно никто не жил. Макбет вновь уселся в кресло.

Двадцать минут и шесть секунд. Он старался не думать, но мысли сами лезли в голову.

Они сказали, что время на исходе.

Что тьма сгущается.

Что смерть все ближе.

Макбет дышал спокойно и глубоко. А что, если смерть придет прямо сейчас? Какой бессмысленный конец, но, видимо, любая смерть бессмысленна? Нас перебивают на середине рассказа о самих себе, и фраза повисает в воздухе, лишенная смысла, вывода, последнего решающего акта? Короткое эхо последнего невысказанного слова – и ты забыт. Забыт, забыт, и даже самый роскошный памятник этого не изменит. Тот, кем ты был, был на исчезнет быстрее, чем круги на воде. Тогда в чем смысл этой короткой неоконченной пьесы? Чтобы сыграть как можно лучше, ухватить наслаждения и радости, которые подбрасывает время от времени жизнь? Или чтобы оставить следы, изменить направление, сделать мир лучше перед тем, как навсегда его покинуть? Или, возможно, главное – увековечить себя в потомках, в надежде, что когда-нибудь в их глазах превратишься в полубога? А может, никакого смысла вообще нет, может, мы лишь разрозненные фразы в вечном лепете, где все говорят и никто не слушает, и в конце суждено сбыться нашему наихудшему подозрению – о том, что мы одиноки. Совершенно одиноки.


Семнадцать минут.

Он был одинок. Потом Банко взял его к себе, сделал членом семьи. А он расправился с Банко. Со всеми расправился. И снова остался в одиночестве. Он и Леди. Вот только зачем ему все это нужно? Для себя? Или он хочет отдать это кому-то? Или он делает это ради нее, ради Леди?

Четырнадцать минут.

И почему он думает, будто ему удастся удержать это? Построенное им королевство – оно такое же хрупкое, как рассудок Леди, значит, рано или поздно оно превратится в труху? Возможно, и так, но что нам остается, как не время, сковывающая непостоянность срока?

Одиннадцать минут.

Где же Геката? Отнести чемодан в порт и выбросить его в море он уже не успеет… Существовал и другой способ – выйти на улицу и засунуть его в канализационный люк, но на улице светло, а в последние дни лицо Макбета слишком часто мелькало в газетах и по телевизору, так что его запросто могут узнать.

Семь минут.

Макбет наконец решился. Если Геката не явится через две минуты, он больше дожидаться не станет. А чемоданчик оставит тут. Хорошо бы Геката пришел до взрыва.

Пять минут. Четыре минуты.

Макбет встал, подошел к двери и прислушался.

Тишина.

Три с половиной.

Пора отступать.

Он взялся за ручку двери и надавил на нее. Еще сильнее. Заперто. Он в ловушке.



– То есть вы утверждаете, будто вас обманули? – Леди остановилась возле рулетки, куда ее позвали, потому что один из гостей устроил скандал.

Скандалист порядочно выпил, но соображал достаточно хорошо. Клетчатый вельветовый пиджак. Леди издалека поняла, что перед ней – бывший клиент «Обелиска», фермер, приехавший в город развеяться.

– Ясен хрен! – ответил игрок, а Леди оглядела зал. Народу было столько же, сколько и за день до этого. Персонал не справлялся, и Леди решила нанять еще двоих барменов.

– Шарик три раза подряд попал на номер четырнадцать! Хотите сказать, что такая вероятность вообще существует?

– Вероятность этого так же велика, как если бы сперва выпало три, потом двадцать четыре, а в третий раз – шестнадцать, – ответила Леди. – Вероятность составляет один к пятидесяти тысячам. Как и во всех остальных случаях с комбинациями чисел.

– Но…

– Любезнейший, – Леди улыбнулась и дотронулась до его руки, – вы наверняка слышали, что во время бомбежки следует прятаться в воронку от бомбы, потому что вероятность того, что бомба дважды ударит в одно и то же место, ничтожно мала. Так вот, вас обманули. Но когда вы, любезнейший, в «Инвернессе»… – Леди протянула ему жетон: – Прогуляйтесь до бара, выпейте за счет заведения. Просто поразмышляйте над тем, что я сказала, а потом обсудим. Договорились?

Скандалист чуть откинул голову и пристально посмотрел на Леди, а потом взял жетон и исчез.

– Леди!

Она обернулась. Над ней нависала гигантская женская фигура. Или мужская.

– Господин Ганд хочет поговорить с вами, – трансвестит кивнул на стоявшего чуть поодаль пожилого мужчину. Белый костюм, крашеные темные волосы и трость с позолоченным набалдашником. Запрокинув голову, мужчина рассматривал хрустальную люстру.

– Надеюсь, он сможет подождать две минуты… – улыбнулась Леди.

– У него есть еще прозвище. И оно тоже начинается с буквы «Г».

Леди замерла.

– Но он предпочитает, чтобы его называли господин Ганд, – усмехнулся трансвестит.

Леди подошла к старику.

– Баккара или богемское стекло? – спросил он, не отрывая взгляда от люстры.

– Богемское стекло, – ответила она, – перед вами, как вы, возможно, заметили, уменьшенная копия люстры, которая висит во дворце Долмабахче в Стамбуле.

– К сожалению, мадам, там побывать мне не довелось. Но однажды судьба занесла меня в одну маленькую часовню в Чехословакии. После чумы в стране осталось столько скелетов, что их не успевали хоронить. И вот человеческие останки поручили похоронить одноглазому монаху, а тот решил не закапывать их, а вместо этого украсил ими часовню. Там висит чудесная люстра, сделанная из черепов и скелетов. Некоторые считают это неуважением к мертвым. Мне же кажется, что все как раз наоборот. – Старик перевел взгляд с люстры на Леди. – Умерев, но продолжая приносить практическую пользу, люди получили пусть и малую толику, но бессмертия, а разве может человек мечтать о более щедром подарке? Превратиться в коралловый риф. Или в люстру. Или стать символом и образцом для подражания, комиссаром полиции, который погиб так рано, что окружающие запомнили лишь его доброту и бескорыстность. Конечно, ведь он покинул этот мир молодым, не успев до конца продемонстрировать свою алчность и властолюбие. Мне кажется, мадам, что именно таких героев нам и не хватает. Надеюсь, одноглазого монаха отблагодарили по достоинству.

Леди сглотнула. Обычно она многое могла прочесть в глазах собеседника, что непременно старалась использовать впоследствии. Но во взгляде незнакомца она не видела ничего, словно смотрела в глаза слепцу.

– Чем я могу помочь вам, господин Ганд?

– Как вам известно, сейчас у меня встреча с вашим мужем. Он сидит в номере отеля и собирается меня убить.

Леди почувствовала, как дыхание у нее перехватило, и поняла, что если заговорит сейчас, то голос сорвется. Поэтому она промолчала.