Лабиринты времени
Часть 4 из 7 Информация о книге
– Великий князь! Пощади! Будь милосердным… Дмитрий ничего не ответил – он быстрым шагом направился к своей дружине. Но, пройдя треть пути, все-таки остановился. Оглянулся. Увидел грязное лицо князя Юрия, его спутанные волосы, испуганные глаза. И усмехнулся, поняв, как тот сейчас жалок в своем желании жить. – Не я обманул великого хана, – громко сказал он, чтобы его слова все слышали – и русские, и татары. – Пусть он решает, жить тебе или умереть… И, отвернувшись, снова быстро пошел к дружине. И неожиданно ему в голову пришла мысль: а ведь если бы он, Дмитрий, оступился – Юрий поступил бы с ним точно так же! Тоже отдал бы татарам на расправу. И даже если бы Дмитрий не был ни в чем виновен – останься у Юрия ханский ярлык, московский князь нашел бы способ расправиться с ним, если бы тот встал у него на пути! Юрий радел о Москве точно также, как Дмитрий – о Твери. Оба хотели возвыситься над другими князьями, и сделать стольные грады своих княжеств сердцем единой Руси. «Мы с ним одинаковы, – подумал Дмитрий. – И наши деяния, наши поступки, схожи. Потому что мы – братья, из рода Рюрика. И цель у нас одна, и идем мы в одну сторону, и похожими путями». Дмитрий остановился, сжал рукоять меча. Великому князю хотелось оглянуться, чтобы в последний раз увидеть своего врага и брата. Но он еще сильнее стиснул меч – так, что побелели костяшки пальцев. «Что сделано – то сделано. Мы идем одним путем, и не всегда праведным. Но Господь все видит, и каждый из нас в свой час ответит перед Ним за свои грехи…» Дмитрий дошел до дружины, вскочил на коня. Пора было возвращаться домой – он очень долго отсутствовал в родной Твери. Два долгих года провел в боях и походах… И они еще сильнее закалили его, превратили в стального воина, который не боялся смерти. Слава о нем, Дмитрии Грозные Очи, уже летела по всей Руси, и многие князья покорились ему, уже признали старшим. А самое главное, Азбяк был уверен в его преданности. Отъехав от сожженной Москвы, Дмитрий после недолгих раздумий повернул не на северо-запад, к Твери, а на восток – к Владимиру. Он должен был встретиться с Митрополитом. И великий князь верил, что на этот раз он убедит его перебраться в Тверь. 4–8 ноября 2018 Дмитрий Володихин Слишком человеческое Опель застрял в километре от деревни. Лужа, огромная как плац гарнизонной гауптвахты, обступила машину со всех сторон. Впереди – топь, глубина. По бокам – хляби, не ведающие различия между водой и твердью. Позади – раствороженная дорога, и по ней опель медленно-медленно пятился на сушу, пытаясь напугать грязевую стихию утробным рыком. – Ханс, не выдержит. Ханс прикусил губу, сощурил глаза. Ханс мертвой хваткой вцепился в баранку. Ханс не ответил. – Не выдержит, камрад! – Заткнись. И славянская грязь отпустила хорошую, на совесть сработанную немецкую машину. – Что теперь, Вилли? Где твой деревенский самогон? Единственный пассажир задумался. Да, самогон – единственное, что здесь умеют делать, как надо. И у него был один-единственный шанс уговорить Ханса подвезти его в эту глушь. Но вот не добрались они чуть-чуть, какой конфуз! С другой стороны, Ханс не увидит всего этого, а значит, никому ничего не расскажет. Так даже лучше. В сущности, Вилли приготовился терпеть насмешки. Деревенщина. Колхозник сиволапый! То, зачем он сюда приехал, стóит малой толики терпения. – Полчаса туда, полчаса обратно. Час там. Полтора в худшем случае. Потерпи. Водитель кивнул. Вилли вышел из машины. Моментально озябнув, поднял воротник. Поморщился: надраенные юфтевые сапоги ушли в грязь по голенище. На черных форменных штанах повисли капельки коричневой жижи. Он медленно побрел, выбирая места помельче. За плечами, в пустом ранце глухо тукала саперная лопатка. – Эй! – крикнул ему в спину Ханс, – Эй! – Что? – Холодно. Вилли Васильев, литром ты не отделаешься. – Не скули, будет тебе… * * * За взгорком открылась деревня. Минуло года три, как он был здесь последний раз. Когда закончил Истринское реальное училище для народов 4-го класса и поступил на службу в ландмахт. Приехал на побывку, за три дня разругался со всеми вдрызг… Его бесили тогда люди, слова, движения, предметы. Но больше всего – запахи. Куда ни сунься, всюду вонь. Отвык… Старый пьяненький селянин в валенках и телогрейке, худой как жердь, отворит перед ним дверь. Шатнется, полезет с поцелуями. Старая некрасивая селянка в платке из ситчика с блеклыми разводами предложит ему щи с грибами. Селянка помоложе, простоволосая и распутная, попытается завлечь его к себе в постель. Полуживой пес, которому сто лет в обед, обнюхает его и поставит грязные лапы на штаны. Все предсказуемо и безобразно. Пфуй! Он прислушался к себе: вздрогнет ли хоть одна струнка в душе, отзовется ли на дымкий аромат осенней деревни, знакомый с детства? Нет, ничего. Прошлый раз он орал тут, как безумец, по одной причине: девушка показалась родной. Тогда еще она казалась родной. И собака. Невесть почему… Нет. Три года прошло. Теперь он чужак в этом унылом краю. И еще у него очень хорошая фельдфебельская форма, новенькая, прекрасная – по сравнению с любым одеянием, которое можно было бы тут увидеть. А на левом кармане красуется черный значок за ранение, полученное еще в первой кампании, когда они отбивали у китаёзы Читу. Они и тогда-то не смогли понять Вилли, а ныне меж ним и местным мужичьем разверзлась пропасть. Но кое-что в этих местах, пожалуй, стоит его терпения… Стучать не понадобилось: дверь оказалась открыта. В темных сенях пованивало сушеными травками. Горница. Полосатые половики. Дедовские ходики тюк-да-тюк. Ветхий ситец отгораживает кухонный угол. На лавке сидит старый тощий селянин в телогрейке и валенках. Кожа дрябло побалтывается под подбородком. Полуседые-полуземлистые волосы худо расчесаны. Ну, точно. Бросается с поцелуями. Прах побери, мундир провоняет… Вилли отворачивает лицо, боясь вдохнуть полной грудью самогонный перегар… но нет, старик сегодня трезв. – Сынок! Ваня… Приехал! А мы и не чаяли. Прошлый раз… мы тебя… прости. – Рад тебя видеть, папа. – Маланья! Мать! Ванька приехал! – Да вижу я, старый… Мутер наскоро вытирает ладони старым тряпьем и тоже лезет целоваться. – Сыночка… сыночка… Как я тебя жалею. Его передернуло от мерзкого слова «жалею». Дрянь. Дрянь! – Что же ты письма-то не написал, сына? Мы ж не готовились. Пусто всё, стола толком не накроешь. – Я тут проездом, папа. – Соседей позовем! Расскажешь… – У меня один час. Мутер картинно уронила руки. – Да как же это? Не по-людски… Всего-то час! – Служба, мама. Сейчас же произошло худшее из возможного. Красное, некрасивое лицо мутер затряслось, покатились слезы. Дрянь! Вилли не знал, как ему избавиться от чувства омерзения. К счастью, на помощь пришел фатер. – Не дребезжи, Маланья! Ну, тетеря, тихо. Радуйся – хоть час у тебя. Щи, вроде, осталися? – Ой! Дак что ж это я… Как чумовая. Как беспамятная. Сейчас щец грибных. И огурчика. И чаек скипячу, сахарину, правда, нет. – Ничего, мама. Не беда. Фатер заговорщицки подмигнул ему.