Королевство

– Может, она его любит?

Карл вытаращил глаза:

– Никого Шеннон не любит. Только свой отель. Взбучки ей не хватает.

– И ее она получила.

Это у меня просто вырвалось. Карл ударил кулаком по столу, глаза у него прямо на лоб полезли.

– Эта сука рассказала?

– Тихо! – Я, как за спасательный круг, схватился за бокал пива.

В наступившей тишине я заметил, как все окружающие уставились на нас. Мы с Карлом замолчали, пока не услышали, что люди снова заговорили, и не увидели, как Эрик Нерелл опять уставился в мобильник.

– Я видел синяки, когда приезжал на Рождество домой, – тихо произнес я. – Она из ванной выходила.

Я понимал, что мозг Карла пытается состряпать какое-то объяснение. Да зачем, черт возьми, я вообще это брякнул, когда мне так нужно его доверие?

– Карл, я…

– Все нормально, – грубо буркнул он. – Ты прав. После ее возвращения из Торонто такое несколько раз случалось. – Он сделал глубокий вдох – я увидел, как раздулась грудная клетка. – Из-за всего этого кошмара с отелем я перенервничал, а она все пилила меня из-за того случая с Мари. А тут я еще выпил пару бутылок… в общем, я сорвался. Но когда бросил пить, больше такого не было. Спасибо, Рой.

– За что?

– За то, что ты мне это высказал. Я долго решался поговорить с тобой об этом. Начал бояться, что со мной то же, что и с папой. Когда начинаешь делать то, чего на самом деле не хочешь, а остановиться не получается, так? Но я смог. Я изменился.

– Ты вернулся в стадо, – сказал я.

– Чего?

– Уверен, что изменился?

– Ага, можешь под этим расписаться.

– Или распишись вместо меня.

Он тупо смотрел на меня, как будто не понял какой-то глупой игры слов. И я брякнул много того, чего сам не понимал.

– В любом случае, – сказал он, проводя рукой по лицу, – мне просто надо было сказать кому-то про ребенка. Извини, но этот кто-то ведь всегда ты.

– О чем речь, – сказал я, проворачивая внутри себя нож. – Я же твой брат.

– Да, ты всегда рядом, когда мне кто-то нужен. Черт, как же я рад, что у меня, по крайней мере, ты есть.

Карл накрыл мою руку своей. Его оказалась крупнее, мягче, теплее, а вот моя – ледяная.

– Всегда, – хрипло сказал я.

Он посмотрел на часы.

– С Шеннон я вопрос позже решу, – сказал он, поднимаясь. – А то, что не я отец, останется между нами, ладно?

– Естественно, – ответил я, с трудом сдерживая нервный смех.

– Начало стройки. Мы им покажем, Рой. – Сжав зубы и сощурившись, словно боец перед схваткой, он затряс сжатой в кулак рукой. – Ребята Опгарды одержат победу.

Улыбнувшись, я поднял бокал, демонстрируя, что собираюсь выпить.

Смотрел, как Карл несется к двери. Видел в окно, как он садится в «субару». Шеннон позаботилась о том, чтобы на сегодня заполучить «кадиллак» в свое распоряжение. Но на церемонию начала работ на стройплощадку отеля на «кадиллаке» поедет Карл. Или, вернее говоря, к стройплощадке.

До того как свернуть на шоссе, «субару» остановилась, пропуская трейлер, – загорелся одинокий стоп-сигнал.

Я заказал еще одно пиво. Медленно его пил и думал. Думал о Шеннон. О том, что людьми движет. И думал о самом себе. Как я практически молил о собственном разоблачении. Рассказал Карлу, что мне известно, что он бьет Шеннон. Намекнул, что мне известно, что он мою подпись подделал. Молил о разоблачении, чтобы мне не пришлось этого делать. Не пришлось и дальше заваливать Хукен машинами и трупами.





66





Выпив в «Свободном падении» четыре пол-литровых кружки пива, я оттуда ушел.

Было половина второго – протрезветь успею, но я знал, что эти четыре пол-литровые кружки – признак слабости. Противодействие. Одного неверного шага достаточно, чтобы весь план полетел к чертям, так зачем сейчас пить? Это ведь показатель того, что какой-то части меня, наверное, не хочется, чтобы у меня все получилось. Во мне живет рептилия. Нет, мозг рептилии к этому отношения не имеет: смотрите-ка, в голове туман, вот уже понятия друг с другом связываю. И тем не менее тот самый я отлично знал, чего хотел, – взять то, что принадлежало ему по закону, то, что осталось. И убрать с пути то, что его преграждало, тех, кто угрожал тем, кого я обязан защищать. Потому что я уже не старший брат. Я ее муж. И отец ребенка. Теперь они моя семья.

Однако кое-какая проблема еще не решилась.

Я оставил «вольво» в мастерской, поэтому шел пешком из центра на юго-восток по дорожке для велосипедистов и пешеходов рядом с шоссе. Подойдя к мастерской, я стоял и смотрел на стену дома через дорогу с плакатом «Парикмахерская и солярий у Греты».

Снова посмотрел на часы.

Время у меня еще было, но поднимать эту тему пока не буду, за это браться пока не время. Может, оно вообще никогда не настанет.

Одному Богу известно, почему я вдруг оказался на другой стороне дома и заглянул в гараж, где стоял красный «Ауди А1».

– Привет! – крикнула с парикмахерского стула Грета. Голова ее расположилась внутри предмета ее гордости – салонном фене 1950-х годов. – Я звонка не услышала!

– Я не звонил, – сказал я, отметив, что мы одни.

Тот факт, что она сама делала себе химическую завивку, говорил о том, что в ближайшее время к ней никто не записан, но все же дверь я за собой запер.

– Смогу постричь тебя через десять минут, – сказала она. – Сначала надо бы свою голову в порядок привести. Если ты парикмахер, важно, знаешь ли, выглядеть прилично.

Кажется, она занервничала. Может, потому, что я появился без предупреждения. Может, она все поняла. Что я не стричься пришел. Или, может, потому, что в глубине души она уже давно меня ждала.

– Хорошая машина, – сказал я.

– Что? Мне отсюда плоховато слышно.

– Машина хорошая! В канун Нового года я ее возле дома Стэнли видел – не знал, что она твоя.

– Ага. Для парикмахерского дела год выдался удачный. Да и не только для него.

– Когда я шел к площади, незадолго до полуночи, такая же машина примерно такого же цвета проехала мимо меня. Красных «ауди» в деревне не так много, наверное, это ты была, правильно? Но потом Стэнли рассказал мне, что ты собиралась домой к родителям – праздновать с ними наступление Нового года, – а это ведь совсем в другую сторону. Кроме того, машина свернула в сторону Нергарда и дороги к отелю. Кроме Нергарда, там почти ничего и нет. Опгард. И отель. Вот я и стал думать…

Наклонившись, я кинул взгляд на ножницы, лежавшие на столе перед зеркалом. Для меня они почти все одинаковые, но я понял, что это, должно быть, ее знаменитые «Ниигата-1000», – они лежали в раскрытом футляре.

– В канун Нового года ты сказала мне, что Шеннон ненавидит Карла, но из-за своего отеля от него зависит. Ты решила, что если отель сгорит и проект бросят, то у Шеннон причин держаться за Карла уже не будет и тогда ты его получишь?

Грета Смитт спокойно на меня смотрела – ее волнение как рукой сняло. Руки, не шевелясь, лежали на подлокотниках огромного, тяжеленного парикмахерского кресла, гордо торчала голова в короне из пластика и нитей накала – да она, черт возьми, прямо королева на троне.

– Разумеется, я об этом думала, – сказала она, понизив голос. – И ты тоже, Рой. Поэтому я подозревала в поджоге тебя. Как всем известно, ты незадолго до полуночи исчез.

– Это был не я, – сказал я.

– Тогда остается только один человек, – сказала Грета.

У меня пересохло во рту. Черт возьми, да не играет роли, кто поджег этот дурацкий отель. Раздалось слабое жужжание – не знаю, из сушильного шлема или моей собственной головы.

Говорить она перестала, когда увидела, что я достаю из футляра ножницы. И она что-то увидела в моем взгляде, раз подняла перед собой руки:

– Рой, ты же не думаешь…

А я не знаю. Не знаю, что я, черт возьми, думаю. Знаю только, что все взлетело на воздух: все случившееся, все, чего не должно было случиться, все, что произойдет и чему происходить не надо, – а выхода при этом нет. Во мне что-то всколыхнулось, как дерьмо в засорившемся толчке, поднималось долго, а теперь достигло края и хлынуло наружу. Ножницы острые – осталось только воткнуть их в ее поганую пасть, порезать белые щеки, вырезать гадкие слова.

Однако я остановился.

Остановившись, взглянул на ножницы. Японская сталь. В голове мелькнули папины слова о харакири. Потому что разве не меня вот-вот постигнет неудача, разве не меня, а Грету надо вырезать с тела общества, как раковую опухоль?

Нет, обоих. Наказать надо обоих. Сжечь.

Схватив старый черный провод, выходящий из салонного фена, я раскрыл ножницы и сдавил. Черная сталь прошла изоляцию, а при соприкосновении стали с медью меня ударило током – я чуть все не отпустил. Но я подготовился и смог ровно удерживать ножницы, не перерезав провод.

– Ты что творишь? – визжала Грета. – Это же «Ниигата-тысяча». И ты испортишь салонный фен одна тысяча девятьсот пяти…

Я схватил ее руку своей – она заткнула пасть, когда цепь замкнулась и пошел ток. Она пыталась вырваться, но я хватку не ослабил. Я видел, как трясется ее тело и закатились глаза, а шлем потрескивал и рассыпал искры, а одновременно из ее глотки рвался неумолкающий визг, сначала тонкий и молящий, затем дикий и повелительный. В груди стучало – я был в курсе о пределе возможностей, как долго сердце выдержит двести миллиампер, но, черт возьми, я не отпускал. Потому что мы с Гретой Смитт заслуживали того, чтобы здесь оказаться, объединиться в болевом круге. И вот я увидел, как из шлема вырываются голубые языки пламени. И хотя мое внимание полностью поглощало удерживание цепи, я почувствовал запах горелых волос. Закрыв глаза, я надавил обеими руками и забормотал не имеющие отношения к языку слова – я видел, что так поступал проповедник, когда исцелял и спасал в Ортуне. Грета оглушительно завизжала – так громко, что я едва расслышал вой пожарной сигнализации.

Тут я отпустил ее и открыл глаза.

Увидел, как Грета срывает шлем, увидел смесь расплавленных бигуди и сгоревших волос, до того как она убежала к раковине, включила ручной душ и начала тушить.

Я пошел к двери. Снаружи на лестнице я услышал шаги: кто-то брел вниз, – казалось, нейропатия решила сделать перерыв. Обернувшись, я снова посмотрел на Грету. Она спаслась. От того, что осталось от ее завивки, шел серый дым – ну то есть это уже не завивка, в тот момент она напоминала охваченный пламенем гриль, на который опрокинули ведро воды.

Выйдя в коридор, я дождался, пока отец Греты спустится ниже и сумеет как следует рассмотреть мою рожу, увидел, как он что-то произнес – наверное, мое имя, – но меня оглушил вой пожарной сигнализации. Потом я ушел.