Королевство

– Аминь, – добавил Стэнли.

Гилберт, посмеиваясь, покачал головой:

– Это все горожане напридумывали. Верно, Симон?

– Ага, бред собачий. – Симон осушил бокал и огляделся, явно раздумывая, где бы догнаться.

– Да будет тебе, Симон, – сказал мэр, – а вы, госпожа Опгард, не забывайте, что в нашем регионе во время Второй мировой люди жертвовали жизнью ради нравственных убеждений.

– Это он про двенадцать человек, которые участвовали в саботаже, – об этих событиях уже три-четыре фильма сняли, – сказал Стэнли, – а остальное местное население позволяло нацистам действовать по своему усмотрению.

– Заткнись, – зашипел Симон, прищурившись.

– Эти двенадцать человек пожертвовали жизнью не ради нравственных убеждений, – вступилась Шеннон, – а ради своей страны. Своей деревни. Своей семьи. Если бы Гитлер родился не в Германии, а в Норвегии, притом что экономическая и политическая обстановка была бы похожей, то здесь он тоже пришел бы к власти. И тогда ваши саботажники дрались бы за Гитлера, а не против него.

– Да ты чего несешь! – выплюнул Симон, и я сделал шаг вперед на тот случай, если он не уймется.

Шеннон, похоже, тоже униматься не собиралась:

– Или вы считаете, что рядовые немцы, жившие в тридцатых и сороковых годах, были сплошь безнравственными негодяями, а норвежцы – их прямой противоположностью?

– Эти утверждения голословны, госпожа Опгард.

– Голословны? Они, возможно, обидные и ранят вас, потому что для вас все это – история. Но моя основная мысль заключается в том, что, когда говорят, что нравственность побуждает людей совершать какие-то поступки, сильно преувеличивают. И нашу верность себе подобным тоже переоценивают. Мы сами способны менять нравственные убеждения выгодным для нас образом, чувствуя, что общество, к которому мы принадлежим, под угрозой. Кровная месть и геноциды совершаются не чудовищами, а такими же людьми, как мы сами, – просто они считают такие поступки нравственно обоснованными. В первую очередь мы сохраняем верность себе подобным, а нормы нравственности меняются в зависимости от ситуации. Брат моей бабушки участвовал в кубинской революции, и до сих пор существует два диаметрально противоположных взгляда на личность Фиделя Кастро. И определяет твою точку зрения вовсе не принадлежность к правым или левым, а то, каким образом Кастро повлиял на твою семью, стали ли твои родственники беженцами в Майами или частью системы в Гаване. Все остальное второстепенно.

Кто-то дернул меня за рукав, и я обернулся.

За моей спиной стояла Грета.

– Можно тебя на пару слов? – прошептала она.

– Привет, Грета. Мы сейчас как раз беседуем о…

– Да, слышу, – перебила меня Грета, – как самцы завоевывают самок.

Что-то в ее голосе заставило меня повнимательнее вглядеться в нее. А ее слова – да, о чем-то подобном я думал.

– Ладно, но только на пару слов.

Мы отошли к барной стойке. Я чувствовал, что Стэнли и Шеннон смотрят мне в спину.

– Я тебе кое-что расскажу, а ты донеси это до Карловой женушки, – сказала Грета, когда мы отошли уже достаточно далеко.

– Это еще зачем? – Я спросил «зачем», а не «что», потому что и так знал что. Прочел это в ее подлых глазах.

– Затем, что тебе она поверит.

– С чего ей мне верить, если я просто пересказываю чужие слова?

– Потому что ты расскажешь это так, будто бы сам все знаешь.

– А мне это зачем?

– Затем, что мы с тобой, Рой, хотим одного и того же.

– И чего же?

– Чтобы они разошлись.

Я не поразился. Даже и удивился не особо. Я стоял, будто завороженный.

– Да брось ты, Рой. Мы оба понимаем, что Карл не пара этой южной красотке. Мы поступим им во благо. И ей лучше – не будет мучиться, когда сама все узнает.

Я пытался смочить слюной рот. Мне хотелось развернуться и уйти, но сил не было.

– Что узнает?

– Что Карл опять трахает Мари.

Я смотрел на Грету. Волосы стояли дыбом вокруг бледного лица. Меня всегда удивляло, что люди покупаются на рекламу шампуня, где говорится, будто шампунь оживляет волосы. Вот только жизни в волосах сроду не было, так что и оживлять там нечего. Волосы – мертвая ткань, чешуйки, вырастающие из волосяного фолликула. В них столько же жизни и вашей индивидуальности, сколько в испражнениях. Волосы – это наша история, то, чем мы были, что ели и чем занимались. И назад пути нет. Перманентная завивка на голове у Греты представляла собой мумифицированное прошлое, ледниковый период, такой же жуткий, как сама смерть.

– Они занимаются этим на даче у Оса.


Я не ответил.

– Я сама видела, – продолжала Грета, – машины они оставляют в лесу, так что с дороги их не видно, а потом по одиночке идут до дачи.

Меня тянуло спросить, долго ли она покрывала Карла, но я промолчал.

– Впрочем, оно и не странно, что Карл трахается направо и налево, – добавила она.

Грета явно ждала, что я спрошу, о чем это она, но что-то в ней – выражение лица, таинственность – напомнило мне те времена, когда мама читала нам «Красную Шапочку», и я не спросил. В детстве я не понимал, зачем Красная Шапочка задала переодетому бабушкой волку тот последний вопрос – почему у него такой большой рот. Ведь она и так уже подозревала, что перед ней волк! Разве она не понимала, что, как только волка разоблачат, он тут же набросится на нее и съест! Одно я усвоил крепко: после слов «Почему у тебя такие большие уши» надо сматываться. Скажи, что тебе надо в дровяной сарай за дровами, и сваливай быстрее. Но я, словно вкопанный, стоял перед Гретой. И, как тупая Красная Шапочка, спросил:

– В смысле?

– В смысле – почему он трахает все, что движется? А ты разве не читал, что те, кто в детстве подвергался сексуальному насилию, как раз такими и вырастают?

У меня перехватило дыхание. Я будто окаменел. А когда наконец заговорил, голос мой скорее напоминал хрип:

– Ты чего несешь? С какой стати ты решила, что Карл подвергался насилию?

– Он сам сказал. Тогда, в рощице, когда отделал меня. Он тогда заплакал, сказал, что не хотел, но ничего не мог с собой поделать. И что такие, как он, склонны к промускулитету.

Я поворочал во рту языком, но там было сухо, как на сеновале.

– Промискуитету, – только и выдавил из себя я, но она, похоже, не услышала.

– И он сказал, что ты винишь во всем себя. И что ты поэтому и опекаешь его. Вроде как ты ему обязан.

У меня наконец прорезался голос:

– Ты так завралась, что сама поверила.

Грета улыбнулась и покачала головой – вроде как сочувственно:

– Карл так напился, что он и сам уже все забыл, но он и правда рассказал мне об этом. Я спросила, почему ты обвиняешь себя, если насильник не ты, а ваш отец. И Карл ответил, что это потому, что ты его старший брат. И считаешь, что должен его оберегать. Поэтому ты его в конце концов и спас.

– И тебе кажется, будто он так сказал? – Я попытался было вывернуться, но видел, что все мои слова отскакивали он нее словно с гуся вода. Я оказался у нее на крючке.

– Он так сказал, – кивнула она, – но, когда я спросила, как ты его спас, он не ответил.

Я погиб. А ее червякообразные губы все двигались.

– Вот я тебя и спрашиваю: что ты сделал, Рой? Как ты его спас?

Я перевел взгляд на ее глаза. Полные ожидания. И радости. Она приоткрыла рот – ей оставалось только разинуть его пошире и заглотить меня. В груди у меня забулькало, губы растянулись в улыбке, и я расхохотался.

– Ты чего?.. – Физиономия Греты вытянулась.

А меня разбирал хохот. Мне было… А как мне, кстати, было? Весело? Легко? Наверное, так себя чувствуют разоблаченные убийцы: больше не надо ждать, когда твое преступление раскроют, и теперь тебе не требуется в одиночку нести это ужасное бремя. А может, я просто спятил? Хотеть, чтобы все вокруг думали, будто это ты изнасиловал собственного брата, а не твой отец, потому что ты палец о палец не ударил, чтобы уберечь его от этого, – на такое, наверное, только чокнутый способен. Или, возможно, это не безумие, – может, мне проще терпеть слухи, в которых нет ни доли правды, а истина для меня невыносима? А истина про семейство Опгард – это не только отец-насильник, но и трусливый старший брат, который мог бы положить всему конец, но не решался, который знал, но молчал, которому было стыдно, но при этом он даже в зеркало на себя смотреть боялся. А сейчас случилось самое жуткое, что могло случиться. Если Грета Смитт начинала о чем-то говорить, то сперва об этом узнавали клиенты ее парикмахерской, а потом и вся деревня. Только и всего. Почему же я смеялся? Потому что самое страшное уже случилось – оно произошло несколько секунд назад. И теперь хоть трава не расти – я свободен.

– Так-так! – жизнерадостно воскликнул Карл. – Чего веселимся?

Приобняв одной рукой меня, а другой – Грету, он дохнул на меня шампанским.

– Ну-у, – протянул я, – расскажешь, чего мы веселимся, а, Грета?

– Про скачки говорили, – нашлась Грета.

– Скачки? – Карл расхохотался и взял с подноса на барной стойке бокал шампанского. Похоже, братец мой уже неплохо нагрузился. – Я и не знал, что Рой интересуется скачками.

– Я как раз пытаюсь его заинтересовать, – сказала Грета.

– И как ты это продвигаешь?

– В смысле – продвигаю?

– Что делаешь для того, чтобы Рой купился? Какие у тебя аргументы?

– Тот, кто не играет, не выигрывает. По-моему, в этом Рой со мной согласен.

Карл повернулся ко мне:

– Серьезно?

Я пожал плечами.

– Рой из тех, кто полагает, что тот, кто не играет, не проигрывает, – сказал Карл.