Королевство

Мы с Карлом ту ночь ни разу не обсуждали, но про себя я ее всегда так называл.

Те сутки начались как осенний день. Мне было двадцать, и прошло уже два года с тех пор, как мама с папой сорвались с обрыва.

– Тебе сейчас получше? – спросил Сигмунд Ольсен и взмахнул удочкой. Леска взметнулась вверх и вперед, а катушка издала странное стрекотание, будто какая-то неведомая мне птица.

Я не ответил. Я молча наблюдал за приманкой – блеснув на солнце, она скрылась под водой, так далеко от лодки, в которой мы сидели, что я даже всплеска не слышал. Меня тянуло спросить, какой смысл закидывать приманку так далеко, когда ты и так уже забрался на лодке бог весть куда. Может, если приманка ложится на воду горизонтально, то она больше похожа на живую рыбу? Сам я в рыбалке ничего не смыслил. И узнавать ничего не собирался. Поэтому я промолчал.

– Иногда кажется, что это неправда, но на самом деле, когда говорят, что время лечит, не врут. – Ленсман отбросил с очков похожие на швабру волосы. – По крайней мере, некоторые раны оно лечит, – добавил он.

Что на это сказать, я не знал.

– Как там Бернард? – поинтересовался он.

– Хорошо. – Я же не думал, что дяде осталось несколько месяцев.

– Я тут узнал, что вы с братом почти все время живете в Опгарде, а у Бернарда нечасто бываете, хотя служба опеки решила, что вы будете жить у него.

И на это я тоже ответа не нашел.

– Но сейчас вы уже совсем взрослые, так что это не важно, и я цепляться к вам не стану, – сказал он. – Карл же в старшем классе учится, да?

– Ну да, – ответил я.

– А у него все хорошо?

– Да. – А что еще сказать? Да и не соврал я. Карл говорил, что все еще скучает по маме, бывало, он просиживал целыми днями в зимнем саду – делал там уроки и перечитывал два американских романа, которые отец привез в Норвегию, – «Американскую трагедию» и «Великого Гэтсби». Вообще-то, художественные книжки он не читал, а эти две обожал, особенно «Американскую трагедию», и иногда по вечерам я садился рядом, и тогда он читал мне вслух, а сложные слова переводил.

Какое-то время он утверждал, будто слышит мамины и папины крики в Хукене, но я говорил, что это во́роны кричат. И я встревожился, когда он сказал, что ему приснился кошмар, будто мы оба угодили в тюрьму. Однако немного погодя это прошло. Карл по-прежнему был бледный и худой, но ел, и спал, и тянулся вверх, и вскоре вырос выше меня.

Кто бы мог подумать, что все потихоньку устаканится. Встанет на свои места. Верилось с трудом, но конец света нас не тронул, мы выжили. По крайней мере некоторые из нас. А погибшие – может, это то самое, что отец называл «collateral damage»?[5] Случайные смерти, которых не избежать, если хочешь выиграть войну? Не знаю. Я даже не уверен, что войну мы выиграли, но, по крайней мере, перемирие заключили. А если перемирие длится долго, его запросто можно спутать с миром. Так было и в тот день перед ночью «Фритца».

– Я сюда и с Куртом плавал, – сказал Ольсен, – но его, похоже, рыбалка не интересует.

– Да ладно! – словно удивился я.

– Ну да. Честно сказать, ему, по-моему, вообще неинтересно все, чем я занимаюсь. А ты сам-то, Рой, механиком собираешься работать?

Зачем он притащил меня сюда, на озеро Будалсваннет, я не понимал. Может, думал, что так мне будет спокойнее. Я расслаблюсь и сболтну что-нибудь, чего не сказал в участке. Или, возможно, он, как ленсман, и впрямь чувствовал ответственность за нас и ему хотелось узнать, как мы живем.

– Ага. А почему бы и нет? – ответил я.

– Ты всегда любил гайки крутить, – сказал он, – а у Курта сейчас только девушки на уме. И каждый раз разные. А у вас с Карлом как по этой части? Встречаетесь с кем-нибудь?

Я высматривал в темной воде приманку, и его вопрос повис в воздухе.

– У тебя же еще девушки не было, да?

Я пожал плечами. Одно дело – спросить двадцатилетнего парня, встречается ли он с кем-нибудь, и совсем другое – была ли у него когда-нибудь девушка. И Сигмунд Ольсен это отлично понимал. Интересно, сколько ему было, когда он завел эту прическу? Видно, с ней он пользовался успехом.

– Пока не встретил никого, ради кого стоит стараться, – сказал я, – а заводить девушку, просто чтобы была, неохота.

– Разумеется, – поддакнул Ольсен, – а некоторым вообще девушка не нужна. Каждый волен поступать, как ему нравится.

– Ага, – согласился я. Если бы он только знал. Но, кроме Карла, не знал никто.

– Главное, чтобы это другим не мешало, – продолжал Ольсен.

– Ясное дело. – Я все думал, к чему же он ведет. И долго ли нам еще рыбачить.

У меня в мастерской стояла машина, которую требовалось починить к следующему утру. И как по мне, то мы ушли чересчур далеко от берега. Озеро Будалсваннет большое и глубокое, папа в шутку называл его великой тайной – ничего больше похожего на море у нас не было. В школе нам рассказывали, что ветер и три реки, впадающие в озеро и вытекающие из него, образуют горизонтальные течения, но самое опасное – это сильные вертикальные течения, которые, особенно часто весной, образуются из-за большой разницы между температурой разных слоев воды. Уж не знаю, могут ли они засосать тебя на дно, если тебе в марте вздумалось бы окунуться, но в классе мы сидели с широко открытыми глазами и представляли себе именно это. Возможно, именно поэтому мне не нравился Будалсваннет – и плавать не нравилось ни в нем, ни по нему. Поэтому тестировать снаряжение для дайвинга мы с Карлом отправились на одно из более мелких горных озер, где никаких течений нет и где, даже если лодка перевернется, можно легко доплыть до берега.

– Помнишь, сразу после смерти твоих родителей мы с тобой разговаривали и я еще сказал, что многие о своей депрессии не говорят? – Ольсен вытянул из воды леску, с которой капала вода.

– Да, – сказал я.

– Правда? Какая у тебя память хорошая! Вообще-то, я по себе знаю, что такое депрессия.

– Серьезно? – Я притворился удивленным. Надеялся, что он только это и хочет мне рассказать.

– Ага, я и таблетки принимал, – он с улыбкой посмотрел на меня, – даже премьер-министры в таком признаются, мне-то чего скрывать? К тому же дело это давно было.

– Надо же.

– Но наложить на себя руки мне даже в голову не приходило, – сказал он, – а знаешь, что могло бы меня заставить пойти на такое? Чтобы я умер и оставил жену и двоих детей?


Я сглотнул. Что-то говорило мне о том, что перемирие под угрозой.

– Стыд, – сам ответил он, – а ты как думаешь, Рой?

– Я не знаю.

– Не знаешь?

– Нет. – Я шмыгнул носом. – А кого, кстати, вы тут ловите? – Я кивнул на озеро. – Треску и камбалу? Сайду и лосося?

Ольсен щелкнул катушкой, – кажется, заблокировал ее и воткнул удочку между дном лодки и этой штуковиной, на которой сидишь. Он снял темные очки и, взявшись за ремень, поддернул джинсы. На ремне у него висел мобильник в чехле, и Ольсен часто смотрел на него.

Ленсман уставился на меня.

– Родители твои были людьми консервативными, – сказал он, – верующими.

– Не факт, – возразил я.

– Они состояли в методистской церкви.

– По-моему, отец туда вступил просто потому, что это в Штатах популярно.

– К гомосексуалистам твои родители особой любви не питали.

– Мама к ним нормально относилась, а папа вообще себя ничьим сторонником не считал. Кроме тех, кто живет в Штатах и голосует за республиканцев.

Я не шутил – папа сам говорил это, слово в слово. Я лишь умолчал о том, что чуть позже папа проникся уважением к японским солдатам, потому что те, по словам папы, были достойными противниками. Он так это говорил, будто и сам воевал. Особенно восхищался папа обычаем харакири – видать, полагал, что так поступают при необходимости все японские солдаты. «Посмотри, на что способен такой маленький народ, – сказал однажды папа, натачивая охотничий нож. – Когда у тебя не остается права на ошибку, когда понимаешь, что ошибся, ты должен вырезать себя из тела общества, словно раковую опухоль». Я мог бы рассказать об этом Ольсену, но зачем?

Ольсен кашлянул:

– А сам ты как к гомосексуалистам?

– Отношусь? А чего, обязательно как-то относиться? Это все равно что спросить – а как ты относишься к брюнетам?

Ольсен снова достал удочку и подкрутил леску. Я вдруг осознал, что таким же жестом мы просим людей продолжать рассказ – мол, давай поподробнее. Однако я молчал.

– Ладно, Рой, давай начистоту. Ты гей?

Не знаю, почему он теперь говорил не «гомосексуалист», а «гей» – может, считал это чуть менее мерзким. Я посмотрел в воду. Там, в глубине, блестел железный крючок, слегка матовый и размытый, будто свет в воде двигался медленнее.

– Вы чего, Ольсен, запали на меня?

Этого он точно не ожидал. Бросив подкручивать леску, он поставил удочку и с ужасом уставился на меня:

– Чего-о? Что за херня, нет, я…

В ту же секунду крючок выпрыгнул из воды и, пролетев у нас над головой, будто летучая рыба, маятником качнулся обратно и стукнул Ольсена по затылку. Но швабра волос у него на голове была ворсистой, так что ленсман, похоже, ничего не заметил.

– Если я и гей, – начал я, – то еще и сам этого не понял, потому что иначе и вы, и все остальные в деревне об этом через пятнадцать минут узнали бы. А этого не произошло, значит я и сам об этом пока не догадываюсь. Есть и второй вариант – я не гей.

Сперва Ольсен возмущенно таращился на меня, но потом вроде как переварил.

– Я ленсман, Рой. Твоего отца я знал, и с самоубийством он у меня не вяжется. А уж то, что он утянул с собой и твою маму, – и подавно.

– Потому что это не самоубийство, – тихо проговорил я, хотя в голове моей эти слова отозвались криком. – Я же говорил: он просто не вписался в поворот.

– Возможно. – Ольсен потер подбородок.

Что-то он все-таки накопал, мудак.

– Два дня назад я говорил с Анной Олауссен, – сказал он, – старой медсестрой из медпункта, ну, ты знаешь. Она сейчас в доме престарелых, у нее «альцгеймер». Они с моей женой – троюродные сестры, поэтому мы заехали навестить ее. Пока моя жена ходила за водой, чтобы цветы в вазу поставить, Анна призналась, что ее всегда мучило кое-что. То, что она не нарушила врачебную тайну и не сообщила мне, когда твой брат Карл обратился к ней в медпункт с кровотечением в заднем проходе. Рассказывать, что случилось, твой брат отказался, но вариантов тут мало. С другой стороны, когда Анна спросила его, был ли у него половой акт с мужчиной, он спокойно ответил, что нет, не было, и Анна решила, что, наверное, о насилии тут и впрямь речи не идет. Карл был такой… – Ольсен посмотрел на озеро. Крючок с приманкой зацепился ему за волосы. – Смазливый. Прямо как девушка.

Он опять повернулся ко мне:

– Но хотя мне Анна и не сообщила, с твоими родителями она все же поговорила – так она сказала. А спустя два дня после их разговора твои родители разбились.

Он буравил меня глазами, и я отвернулся. Над озером, высматривая добычу, низко пролетела чайка.

– Как я уже сказал, с головой у Анны не очень, и безоговорочно верить ее словам нельзя. Но я сопоставил то, что узнал, с заявлением одной учительницы. Пару лет назад она сообщила мне, что видела сзади на штанах у Карла кровь, причем случалось это два раза.

– Гвоздь, – тихо пробормотал я.

– Прости, не расслышал?