Королевство слепых

– Почему она думала, что Энтони поймет лучше других? – спросила Мирна.

– Это как-то связано с картиной, – сказала Кейти. – Портретом сумасшедшей старухи, которая ничуть не сумасшедшая или что-то в таком роде. Другие явно ненавидели эту картину, а он оставил себе. Я на самом деле не очень понимала, что она имеет в виду. К тому времени она уже начала заговариваться. Я думаю, она уже не делала различий между картиной и собой. Но по какой-то причине картина была важна для нее. И для него, я думаю. Как бы то ни было, она решила, что письмо должен получить ее старший сын.

– И он его получил? – спросила Мирна.

Арман и Жан Ги переглянулись.

– Мы ничего такого в его бумагах не нашли, – сказал Бовуар.

Гамаш встал.

– Будьте добры, пойдемте со мной, – сказал он Жану Ги и Мирне.

Они прошли в его кабинет, и, когда дверь закрылась, он снял телефонную трубку и набрал номер.





Глава тридцать четвертая




– Вы знаете, который час? – раздался голос Люсьена.

Гамаш посмотрел на часы.

– Десять минут девятого, – сказал он.

– Вечера.

– Oui. Извините, что звоню в неурочное время. Со мной Мирна Ландерс и старший инспектор Бовуар. Я вывел вас на громкую связь. У нас к вам несколько вопросов.

– А подождать это не может?

– Неужели вы думаете, мы стали бы вам звонить, если бы могло? – спросил Жан Ги.

– Оставляла ли мадам Баумгартнер письмо для передачи своему сыну Энтони? – поинтересовался Гамаш.

Фоновый звук работающего телевизора смолк.

– Да, оставляла. Я нашел его в папке отца, прикрепленной к завещанию.

– Почему вы не сказали нам о письме?

– А почему я должен был вам это говорить? Ваша задача – обеспечить исполнение завещания. Письмо к этому никакого отношения не имеет.

– И все же вы могли сказать о существовании такого письма, – заметила Мирна.

– И после смерти Баумгартнера? – спросил Бовуар. – Когда стало ясно, что произошло убийство? Вы не сочли нужным даже тогда упомянуть о письме?

– На него обрушился дом, – сказал Люсьен. – Письмо его не убивало.

– Откуда вы знаете? – спросил Гамаш. – Вы его читали?

– Нет.

– Говорите правду, мэтр Мерсье, – посоветовал Гамаш.

– Я его не читал. Зачем мне знать, что там написано?

В этих словах хотя бы слышался какой-то отзвук правды.

Если письмо было не о нем, а оно явно таким не было, то Люсьена Мерсье оно не интересовало.

– Когда вы отдали ему письмо? – спросил Бовуар.

– Сразу после оглашения завещания. Когда вы все ушли.

– Вы оставались вдвоем с ним?

– Нет, кажется, Кэролайн и Гуго Баумгартнер тоже оставались.


– Вообще-то, Кэролайн ушла вместе с нами, – сказала Мирна.

– Он прочел письмо в вашем присутствии? – спросил Арман.

– Нет. Я просто передал ему письмо и ушел. Понятия не имею, когда он его прочел и прочел ли вообще. А почему это имеет значение?

– Имеет, потому что ее сына убили, – сказал Бовуар. – И вы отдали ему письмо всего за несколько часов до его смерти. Письмо, которое, возможно, обусловило его звонок кому-то. Встречу. Письмо могло бы объяснить, почему он отправился в дом на ферму и с кем там встретился. У вас есть какие-нибудь соображения на сей счет?

– Нет, никаких.

– Вы знаете, что содержалось в письме, мэтр Мерсье? – спросил Гамаш. Спросил еще раз.

– Нет.

Трое человек в кабинете переглянулись. Они сильно сомневались, что словам нотариуса можно доверять.

Хотя, зачем ему лгать, им тоже было непонятно.



– Люсьен Мерсье, нотариус, подтвердил, что, когда оглашение завещания закончилось и мы ушли, он передал Энтони Баумгартнеру письмо от матери, – сказал Арман, когда они вернулись в гостиную.

– А он знает, что в нем было написано? – спросила Рейн-Мари.

– Говорит – нет, не знает, – ответил Жан Ги, садясь на прежнее место.

– Значит, содержания письма никто не знает? – спросила Рейн-Мари.

– Я думаю, один из нас знает.

Арман взглянул на Кейти.

Та посмотрела на Бенедикта, который кивнул ей.

– Вы правы, – сказала она. – Я присутствовала, когда она писала письмо. В нем она рассказывала о своей встрече с бароном. О том, что она выслушала «другую сторону». Увидела: он вовсе никакой не алчный монстр, просто старый человек, продолжающий еще более старую борьбу. Она написала что-то о горизонте. Не знаю, что она имела в виду. Но там определенно было сказано: если Энтони любит ее, а она знала, что любит, то выполнит ее последнюю просьбу. Если они выиграют дело, то он разделит наследство с Киндеротами.

– Прекрасное письмо, – произнесла Рейн-Мари.

– И очень четкое, – заметил Арман, не сводивший глаз с Кейти.

– Интересно, прочел ли он его? – сказала Мирна. – И что почувствовал.

– И сообщил ли брату и сестре, – добавил Жан Ги. – Мотив вполне основательный. Без Энтони и письма все наследство принадлежало им. А с ним пришлось бы делиться. Убийства совершаются и за двадцать долларов. А тут речь идет о миллионах.

– Которых нет в природе, – заметила Мирна.

– Но откуда мы знаем? – спросил Жан Ги. – Откуда они знают? Мы не знаем, и они не знают. По крайней мере, до судебного решения. И на самом деле не имеет значения, есть они в природе или нет, важно, что они верят и надеются – миллионы есть.

Мирна кивнула. Люди способны верить во что угодно. А надежда – вещь еще более всеобъемлющая и мощная.

Рейн-Мари слушала разговор, но следила за Арманом: ее муж встал, подбросил в камин еще одно полено, пошуровал кочергой, отчего вверх по трубе устремились искорки. Потом он повернулся, все еще с кочергой в руке:

– И кто написал письмо?

– Баронесса, – сказала Кейти. – Я уже говорила.

Но тефтели на ее свитере подрагивали.

И Гамаш знал: это дрожит ее сердце. Оно колотилось с таким неистовством, что тефтели не могли оставаться неподвижными. Но смотреть на него она продолжала явно спокойным взглядом. Явно холодным.

«Она не лишена мужества», – подумал Гамаш. Но еще он подумал: жаль, что ей в жизни не обойтись без мужества. А ведь сколько его требуется, чтобы смотреть ему в глаза и врать.

– Пожилая женщина, умирающая умственно и физически, берет ручку и пишет письмо? – спросил он. – И так четко выражает свою мысль?

В голосе его не слышалось ни резкости, ни обвинительной нотки – напротив, только сообразность. Мягкость. Он еще раз приглашал ее выйти из тьмы на свет.

– Да. Я смотрела.

Бенедикт взял ее руку, сжал.

– Кейти, – произнес он одно только слово. Только «Кейти» – и больше ничего.

Кейти.

Она опустила глаза в пол. Посмотрела на собаку, которая тоже смотрела на нее и истекала слюной.