Королевство слепых

– А деньги? – спросил Бовуар.

– Они оставались в доверительном управлении, – сказал Гамаш. – Росли, но не тратились.

Лакост произвела быстрый подсчет:

– Тридцать лет. Это значит, на дворе уже год приблизительно тысяча девятьсот пятнадцатый.

– Точно, – сказал Гамаш. – Первая мировая. Судя по архивным данным, обнаруженным инспектором службы контроля, многие члены семьи были убиты, по крайней мере молодые люди. В Австрии царил хаос. И новую попытку семья предприняла уже только в тридцатые годы. К тому времени наследники одного из сыновей через брак приобрели фамилию Баумгартнер и переехали в Канаду. Киндероты остались в Австрии.

– Вот это дела… – протянула Лакост.

– Oui, – сказал Гамаш. – У меня есть только судебные решения. Я больше ничего и не просил и не уверен, можно ли получить более подробные сведения, но, кажется, один из Киндеротов пережил холокост и после войны приехал в Монреаль. В Европе, возможно, где-то остались и другие. Инспектор Гунд выясняет.

– Почему в Канаду? – спросил Бовуар.

– Не просто в Канаду, – заметила Лакост, – а в Монреаль.

– Где уже обосновались Баумгартнеры, – сказал Гамаш. – Это не может быть совпадением.

– Они искали семью? – спросила Лакост. – После случившегося в Европе даже далекая, даже неприятная родня была лучше, чем никакая. Может, это было какое-то инстинктивное движение.

– Не исключено, – кивнул Гамаш. – Но я думаю, к тому времени их инстинкты деформировались и их мотивировало что-то другое. Вскоре после войны в австрийский суд было подано еще одно заявление. Претензия на состояние Киндерота.

– Бог мой, – сказала Лакост. – Они что – никогда не собираются сдаваться?

– А что-нибудь от состояния-то осталось? – спросил Бовуар.

– Сомневаюсь, – ответил Гамаш, – но они этого не знали, они основывались на семейных преданиях.

– Или, может, они знали что-то такое, чего не знали власти, – сказала Лакост. – Некоторые еврейские семьи сумели конвертировать свои деньги в живопись, драгоценности или золото. А потом спрятали или тайком вывезли из страны.

– Да, – сказал Гамаш. – Но ни Киндероты, ни Баумгартнеры не могли получить деньги. Деньги хранились в трасте. И нацистский режим должен был их конфисковать. Украсть.

– Значит, они сражались из-за дырки от бублика? – спросил Бовуар. – Все эти годы?

– Все равно ничего материального, – сказал Гамаш. – Но кто знает? Если деньги когда-то были, то, полагаю, остается вероятность того…

Он остановился на полуслове.

– А теперь? – спросила Лакост, глядя в ноутбук на свои аккуратные записи.

– А теперь, судя по тому, что сообщает инспектор Гунд, австрийский суд вскоре должен вынести окончательное решение.

– Когда? – решил уточнить Бовуар.

– Сейчас уже в любое время. Гунд пишет, что его ждали уже целый год или около того, но там скопилось много неразрешенных дел, исков, которые тянутся с войны. Они медленно разбирают завалы.

– Так медленно? – удивился Бовуар. – Большинство людей, которые эти иски подавали, давно уже мертвы.

– Выгодоприобретателями станут их наследники, – сказал Гамаш. – А австрийцы хотят быть крайне осторожными. Быть максимально справедливыми, в особенности если речь идет о еврейском населении и о том, что было похищено. Холокост, конечно, исправить невозможно, но они пытаются выплачивать репарации.

– А почему Киндероты и Баумгартнеры не могли договориться – разделить наследство пополам? – спросила Лакост. – Дело можно было уладить поколения назад.

– Почему бы тебе не предложить им это? – сказал Жан Ги и получил сердитый взгляд от Изабель.

– До недавнего времени дело было неприятное, но шло оно цивильным образом, – отрезала Изабель. – Мы и вправду считаем, что смерть Энтони Баумгартнера…

– И может, его матери, – перебил Бовуар. – Она умерла неожиданно, и ее сразу же кремировали.

– Oui, – сказала Лакост. – Хорошо. Может, и баронесса. Но неужели мы считаем, что их убили из-за завещания более чем столетней давности?

– То завещание, которое вот-вот должно быть улажено, – сказал Гамаш.

– А потом опять оспорено, – добавил Бовуар.

– Non. Суд сказал, что больше не будет рассматривать апелляций. У них слишком много старых дел не рассмотрено, чтобы все время возвращаться к одному и тому же.

– Значит, тот, кто выиграет, может унаследовать состояние, – сказала Лакост.

– Реальное или вымышленное, – заметил Гамаш.

А эта семья, как казалось ему, имеет богатое воображение. Цепляется за миф об аристократии, власти и богатстве, хотя сами водят такси и чистят туалеты.


Бовуар отрицательно покачал головой.

Почему Энтони Баумгартнера убили сейчас? Не убили ли его Кэролайн и Гуго, чтобы их доля в вымышленном наследстве стала больше?

Он познакомился с ними. Они производят впечатление умных людей. А ни один здравомыслящий человек не станет верить в сказку о старом состоянии, которое каким-то образом уцелело, несмотря на войну, погромы, холокост, и теперь вот-вот свалится им в руки.

– А что, если выиграет другая ветвь семейства? Киндероты? Что тогда? Братоубийство ради ничего?

Они, все трое, смотрели перед собой. Думали. Пытались прозреть истину сквозь клубок времени и мотивов.

Гамаш посмотрел на часы. Через двадцать минут он должен встретиться в центре Монреаля с Бенедиктом. Чтобы успеть, надо скоро уйти.

– И остается еще вопрос душеприказчиков по завещанию мадам Баумгартнер, – сказал он.

– Очень подозрительный народ, – добавил Бовуар Лакост, которая согласно кивнула.

Арман терпеливо улыбнулся:

– Мы не знаем, почему она назначила меня и Мирну, но у нас по крайней мере есть хоть какая-то связь через Три Сосны, где баронесса подрабатывала. Хотя мы, кажется, пока ни на йоту не приблизились к пониманию того, почему она назвала Бенедикта.

– Ничуть, – сказала Лакост, которой поручили провести расследование. – Кажется, что абсолютно никакой связи между ними нет. Он никогда не работал в тех местах. Каким образом мадам Баумгартнер вообще узнала о его существовании, я уж не говорю о том, чтобы назвать его в завещании, для меня загадка.

– Тупик? – спросил Бовуар, подкалывая ее.

– Ни в коем случае, – ответила Лакост. – Причина есть, и я ее найду. Я собираюсь поговорить с его бывшей девушкой. Эта Кейти, возможно, знает или помнит что-то, о чем он забыл. Я его не видела, но, судя по вашим описаниям, у Бенедикта ветер в голове.

И опять Арман ощутил тело молодого человека у себя за спиной, когда тот защищал его от падающих обломков.

А потом, когда худшее осталось позади и Гамаш смог выпрямиться и приоткрыть забитые песком и пылью глаза, он посмотрел на молодого человека в дурацкой шапке. По его лицу текла кровь. От падения куска бетона, который почти наверняка – Арман не сомневался – попал по нему.

Это был поступок чрезвычайного бескорыстия. Инстинкт. Действие, говорившее о добром сердце Бенедикта, хотя вряд ли стоило отрицать, что ум у него не из самых острых.

Гамаш поднялся:

– Мне пора – Бенедикт будет ждать. Он отвезет меня назад в Три Сосны. Я, наверно, уже опаздываю.

– Давай я тебя подвезу к нему, – предложил Жан Ги, когда они пошли к двери.

– Если тебе не трудно.

Бовуар спустился по наружной лестнице, чтобы завести машину.

Арман поблагодарил Изабель, она поблагодарила его.

– За что? – спросил он.

– За это. За то, что не оставляете меня на обочине.

– Не за что.

Он поцеловал ее в обе щеки, потом осторожно спустился по обледеневшей лестнице. Но в самом низу остановился. Как вкопанный.

Бовуар, наблюдавший за ним из согревающейся машины, увидел, что Арман развернулся и поспешил назад по лестнице через две ступени. Он что-то кричал на ходу Изабель.

Жан Ги вышел из машины и уже сам поднялся до половины лестницы, когда из дверей дома Изабель появился Гамаш.

– В чем дело? Что случилось?

– Как фамилия той молодой женщины, которая стояла на первом месте в списке контактов мадам Баумгартнер? – спросил Гамаш резким голосом.

Он говорил на ходу, быстро спускаясь по лестнице, вероятно быстрее, чем следовало бы.

– В доме престарелых? – спросил Бовуар. – Не помню.

– Можешь найти?

– Я могу найти мои записки.

– Отлично, – сказал Гамаш, сев на пассажирское сиденье. – Дай их мне, пожалуйста.

Бовуар передал Арману блокнот и тронулся с места, а Гамаш включил лампочку для чтения и принялся просматривать страницы, даже не надев очков. Минуты две спустя он опустил блокнот, протер глаза, уставился в лобовое стекло.

– Кейти Берк.

– Да, вспомнил, – сказал Бовуар и скосил глаза на Гамаша. – А что?