Королевство слепых

– Понятия не имею, – ответил он.

– Есть что-нибудь? – спросила Мирна, и Клара повернула к ней свой ноутбук.

Клара вошла в австрийский реестр рождений, смертей и браков. Поскольку в мире пробудился интерес к родословным, власти этой страны выложили архив в онлайн.

Она исследовала семейство Баумгартнер – их корни и ответвления. Возвращалась назад во времени.

Когда они ответвились от Киндеротов.

А потом она стала исследовать и Киндеротов. Чтобы узнать, когда они ответвились от Ротшильдов. Если только такое и в самом деле имело место.

– Занятно, но я немного запуталась. Кто с кем в родстве, потом фамилии менялись не только в замужестве, но и во избежание дискриминации. Еврейские фамилии становились христианскими. Да ведь менялись не только имена – многие принимали христианство. Но вот видишь здесь?

Она показала на какой-то старинный документ. Фамилия изменилась с Розенстайн на Розе. Но над Розе осталась звезда Давида. И сохранялась на протяжении поколений.

А потом все пресеклось. Образовалось только пустое пространство. С единственным обозначением «10.11.38».

– И что это значит? – спросил Габри.

Мирна молчала. Смотрела. Она знала, но не могла сказать. Смотрела на имена. Возрасты.

Хельга, Ганс, Ингрид, Хорст Розе. Все родились в девятьсот двадцатые. Со звездами рядом с их фамилиями.

А потом простое обозначение. 10.11.38.

А потом – ничего.

– Это дата, – сказала наконец Мирна.

Рут подалась к экрану Мирны. Потом вернулась к своему компьютеру.

– Kristallnacht[37], – пояснила она, еще ожесточеннее молотя по клавишам. – Десятое ноября тысяча девятьсот тридцать восьмого года. Когда добрые, порядочные люди показали, кто они есть на самом деле, и набросились на соседей. Евреев.

– Kristallnacht, – уронила Мирна. – Из-за всего этого разбитого стекла.

– В ту ночь разбили нечто большее, чем стекло, – сказала Рут. – Особой жестокостью прославила себя Австрия.

Она говорила так, будто присутствовала при этом, и, хотя на ее лице застыло бесстрастное выражение, а голос звучал ровно, ее пальцы еще сильнее долбили по клавишам. В гонке.

– Баумгартнеры? – спросила Мирна. – Семья баронессы?

– Похоже, они уехали до холокоста, – сказала Клара. – Я пытаюсь их найти. Интересно, что их не называют «барон» и «баронесса».

– Так, может быть, они проиграли дело? – спросила Мирна.

– Мне кажется очевидным: проиграли.

– Шломо Киндерот оставил наследство обоим своим сыновьям, – сказала Мирна. – Ты нашла ту часть семьи, которая стала Баумгартнерами. А что другая ветвь?

Несколько секунд Клара стучала по клавишам.

– На это уйдет время, но пока я не могу найти упоминаний барона или баронессы Киндерот.

– Ты не думаешь… – начал Габри.

10.11.38.

– Не знаю, – отозвалась Клара.

– Как с завещанием – не повезло? – спросила Мирна у Габри.

– Понятия не имею, – ответил он. – В архив я залез, но там все по-немецки. Я по-немецки не понимаю.

– Я об этом не подумала, – сказала Мирна.



Арман Гамаш сидел в тихой комнате Национального архива. Записи, которые он искал, были не канадские. И не квебекские.

Он с помощью своего пароля вышел на сайт Интерпола. Потом в австрийский архив. Тот, в который имел доступ он, был более подробный, чем публичные архивы.

Но Арман быстро уперся в ту же проблему, что и Габри.


Имена – Баумгартнер, Киндерот – он мог читать. Но постановления суда оказались ему не по силам.

Ему, однако, было понятно, что судебные постановления были вынесены. Во множественном числе. Много постановлений. От 1887 года. Потом от 1892-го. Потом еще одно. И еще. И все они касались Баумгартнеров и Киндеротов.

Баумгартнеры против Киндеротов.

На несколько лет постановления пресеклись. А потом появились снова. Как окопная война, прервавшаяся только для рытья новых воронок, после чего враги снова бросались в бой. Гамаш предполагал, что с каждым разом схватки велись все яростнее. Такова уж человеческая природа.

Если общую картину он более или менее понимал (тот факт, что иск предъявлялся снова и снова), детали оставались ему неясны. Хотя вряд ли можно было надеяться, что эти подробности выведут его на убийцу Энтони Баумгартнера 132 года спустя после смерти Шломо, барона Киндерота.

Гамаш знал: ему требуется помощь. Он провел еще один поиск, а потом, найдя то, что искал, встал и принялся расхаживать по комнате. Жестикулировать. Наконец несколько минут спустя он достал телефон и набрал номер.

– Guten Tag, – сказал он и попросил к телефону Kontrollinspektor.



– Я искать могучий информация, как суд сказал.

Голос на другом конце линии звучал низко, спокойно и явно принадлежал разумному человеку. И все же инспектор службы контроля Гунд не мог отделаться от впечатления, что говорит с сумасшедшим.

– И кто вы, простите, еще раз? – спросил он.

Звонок переадресовали ему его подчиненные. Они любили шутки такого рода в середине долгой смены, посреди ночи. Он был далеко не уверен, что это настоящий звонок, а не от одного из агентов, проверяющих, как далеко им удастся зайти.

– Я зовут Арман Гамаш, главный шеф Sûreté du Québec.

– В Канаде?

– Направление верное, – проговорил голос с явным облегчением. – Канада.



Гамаш закатил глаза. Он понимал, что только запутывает дело.

Арман попросил соединить его с кем-нибудь из старших офицеров, которые говорят по-французски. Или по-английски. Его соединили с кем-то, кто не говорил ни по-английски, ни по-французски.

Может быть, таково было представление секретаря о шутке, хотя австрийцы, прославившиеся в разных областях, не были известны своим юмором.

Прежде чем звонить, Гамаш попрактиковался, вытаскивая из тумана времени те немецкие слова, которым его научила бабушка.

Он обычно сидел за кухонным столом, а она болтала по-французски. Потом переходила на немецкий. С вкраплениями идиша. В детстве Арман, конечно, не понимал разницы.

Гамаш расхаживал по комнате в Национальном архиве, бормотал про себя слова и фразы, всплывавшие в памяти. Пытался составить одно или два доходчивых предложения. А тем временем запах свежей выпечки становился все более и более отчетливым. Он всплывал на поверхность вместе со словами. И образами.

Арман все отчетливее и отчетливее чувствовал запах мадленок: его бабушка пекла это печенье каждую пятницу.

Она давала ему свежеиспеченную вкуснятину прямо из духовки, но прежде обязательно поливала ее рыбьим жиром и выжидала некоторое время, чтобы тот впитался. И потому, когда Арман вонзал в печенье зубы, вкус он ощущал великолепный и отвратительный. Утешительный и рвотный. Его словно обнимали и отталкивали одновременно.

– Sehr gut, meyn tayer.

«Очень хорошо, мой дорогой», – говорила она на смеси идиша с немецким и прижимала его к себе, а глаза мальчика оказывались в дюймах от татуировки на ее левой руке.

– Я расследую убийство, и частью расследования является завещание, – сказал Гамаш в трубку. Или по меньшей мере думал, что сказал. – Мне необходимо знать, как было улажено дело. Оно старое.



– Я расследовать мертвец лежит, а суд сказал есть…

Последовала пауза: подчиненный Гунда на другом конце линии делал вид, что подыскивает слово. И Гунд не сомневался – подыскивал такое, чтобы посмешнее.

– …мера. Нет, не то. Есть…

Гунд уже собирался повесить трубку. С него хватит. Но все же любопытство его одолевало. К тому же он уже не был абсолютно убежден, что это скучающий агент разыгрывает его.

Человек на другом конце линии боролся с тем, что хотел донести до него…

– …размер. Нет. Качество?..

Гунд обратился к своему компьютеру и набрал: «Sûreté du Québec. Gamache».

– …часть. Вот оно. Суд решил – есть его часть. Но суд решил, может, не совсем то. Oy gevalt[38]. Как это сказать?

Гунд читал, вскинув брови, потом посмотрел на телефон и попытался примирить то, что читает, и то, что слышит. Теперь низкий голос говорил:

– Сила. Nein. Я почти нашел. Воля. Вот оно. Gott im Himmel. Danke[39]. – Послышался вздох. – Воля. Воля будет частью его.