Королевство слепых

– Я думал, что проблема решена. Правда. Я полагал, что приду на эту встречу и мне скажут: всё, дело закрыто. Твое отстранение прекращено.

– Ты и вправду так думал?

– А ты – нет?

Гамаш задумался. Поначалу он, может, и надеялся.

Но потом, когда стали задавать все новые и новые вопросы, а он снова и снова объяснял, что случилось и почему, когда это повторялось и повторялось, он понял, что головы у них работают. И он слышал эту работу, понимал, в каком направлении они мыслят.

Вся эта история дала ему интересную возможность посмотреть на мир глазами подозреваемого. Попытаться объяснить что-то, казавшееся необъяснимым в ярком свете дня.

Впрочем, голова у него в это время оставалась ясная.

– Я думаю, на данном этапе возможно все, – сказал он Жану Ги.

Голоса за дверью не смолкали. До них доносился тихий смех, когда одна или другая отпускала какую-нибудь шутку.

Из маленькой комнаты не было слышно ни звука. Тишина, которая у Жана Ги так редко случалась в прошлом; впрочем, она немного напоминала ему о том времени, которое они провели в отдаленном монастыре Saint-Gilbert-Entre-les-Loups – Святой Гильберт среди волков. Там тоже было тихо, но настолько, что в нем рождалась тревога.

Он хотел нарушить нынешнюю тишину, но инстинктивно чувствовал: она ему не принадлежит и нарушать ее он не может.

И потому он ждал.

Гамаш сидел на своем привычном стуле, но сейчас все казалось непривычным. И он понял, что на самом деле лелеял надежду о своем оправдании.

Что Жан Ги позвонит после разговора с расследователями и скажет ему: все кончилось. А потом его вызовет премьер, сообщит, что он оправдан и его отстранение будет снято.

Жан Ги так и не позвонил. Правда, телефоны не работали, давая возможность этой призрачной надежде оставаться живой.

Гамаш улыбнулся про себя и немного лучше понял мадам Баумгартнер. У нас всех есть свои заблуждения.

Теперь он видел, как ошибался.

Кто-то должен быть виноват. Если наркотик попал на улицу, что неизбежно случится теперь уже в любой день, его покарают. И почему бы и нет? В конечном счете ответственность нес только он. И больше никто.

Это было утешением. Когда корабль все же утонет, Гамаш никого не возьмет с собой. Это будет следствием его собственного решения. И огня по своим.

Он видел свою мать: она встала перед ним на колени, поправила на нем рукавицы и шапочку. Завязала громадный шарф на шее, погладила, а он уже чуть не бежал в холодное монреальское утро, в школу. Она посмотрела на него и сказала: «Помни, Арман. Если когда-нибудь попадешь в беду, обратись к полицейскому».

Мать смотрела в его глаза таким серьезным взглядом, какого он никогда не видел, и не улыбнулась, пока он не дал торжественного согласия.

Вот те крест, чтоб мне не жить.

И теперь, пятьдесят лет спустя, он сидел в своем собственном доме, ощущая слабый запах печенья на арахисовом масле.

Потом он услышал за дверью тихий смех жены и дочери. Подумал о своем спящем внуке. Вспомнил сына Даниеля, невестку и двух внучек.

Он заглянул в глаза своего зятя. Заместителя. Друга.

В безопасности. И никаких сожалений.

Потом Арман посмотрел на свой стол и лежащую на нем книгу. Ту, которой в него в буквальном смысле швырнули сегодня.

«Человек должен страшиться не смерти, а того, что он никогда не начнет жить».



– Твоя прежняя комната, – сказала хозяйка.

Ее пухлявая рука с ногтями, желтыми от никотина, легла на дверь и толкнула ее; изнутри хлынул застоялый запах.

Несмотря на морозную ночь, здесь была духота, старые металлические батареи не регулировались. Они излучали тепло, которое только ускоряло тление. Запах был такой, будто здесь что-то разлагалось.

Вонь мочи никуда не делась. Как никуда не делись стоны, ворчание людей. Чувствующих, как ускользают их жизни. Уходят через их пальцы и в сточную канаву.

Хозяйка стала еще толще, еще рыхлее. Единственный зуб висел на ниточке резины и раскачивался, когда она фыркала от смеха, а от ее дыхания несло скотобойней.

Дверь закрылась, и Амелия услышала шаркающие шаги, удалявшиеся по коридору.

Она вдохнула через рот, пощелкала пирсингом по зубам, швырнула рюкзак с книгами на односпальную кровать. Она сожалела, что бросила книгу в Гамаша. Не о самом акте насилия. Он-то как раз доставил ей удовольствие. Шоке жалела о том, что у нее нет Марка Аврелия для компании.

Открыв дверь, чтобы уйти, Амелия чуть не перевернула швабру и ведро. Вероятно, их оставила хозяйка. Ее работа в обмен на комнату состояла в уборке. Здесь, казалось, ни разу не мыли после того, как она съехала.


«В жопу», – сказала она, перевернула ведро ногой, посмотрела, как жидкость растекается по коридору.

Это подождет. У нее были более насущные дела, чем ошиваться в этой вонючей дыре.



– Идем, – сказал Гамаш, и, к удивлению Жана Ги, к его разочарованию, он увидел, что Арман собирается не в кухню за добавкой шоколадного торта.

Гамаш пошел к двери, снял куртку с крючка.

– Вы куда? – спросила Рейн-Мари, поворачиваясь в их сторону.

– Прогуляться.

– В бистро? – спросила Анни, вставая, чтобы присоединиться к ним.

– Нет, вокруг площади.

Она вернулась на диван:

– Тогда пока.

Анри и Грейси понеслись к двери, предполагая еще одну прогулку, но Арман объяснил, что для них слишком холодно.

– А для нас – нет? – спросил Жан Ги, все же следуя за Гамашем.

Выйдя из дому, они направились по снежному туннелю к дороге. Потребности в фонарике не было. Вечер стоял ясный и тихий. Только снег хрустел под ногами в тяжелых зимних ботинках.

Шеф часто говорил: все можно решить прогулкой. Что же касается Бовуара, то он считал, что все можно решить в кухне с кусочком торта.

– Ну, уже готов?

– А?

– Ты прекрасно знаешь, что мы будем ходить и ходить кругами, пока ты не скажешь, что у тебя на уме.

– Ты…

– Тсс, – предостерег его Арман.

– Тсс ничего, – сказал Бовуар. – Я не чувствую ног, мои пальцы онемели. Нос смерзся, глаза слезятся от боли в пазухах.

– Тогда ты, вероятно, готов говорить.

– Это пытка, – сказал Жан Ги.

– Я не очень хороший палач, – сказал Арман дружеским голосом. – Поскольку я и сам здесь.

Хрусть. Хрусть. Хрусть.

Гамаш шел размеренным шагом. Его руки в варежках были сцеплены за спиной, словно температура не упала до абсолютного нуля, словно холод не сковывал ему лицо так же, как Жану Ги.

– Есть и еще кое-что, верно? Состоялась и еще одна встреча.

– С нашим банком. Мы собираемся купить дом.

Хрусть. Хрусть. Хрусть.

– Это вдохновляет.

Хрусть.

– Я не хотел вам говорить, пока мы не собрали все финансы, – сказал Жан Ги.

Как ему хотелось заткнуть себе рот. Прекратить врать.

– Понятно.

Арман остановился и закинул голову:

– Посмотри-ка, Жан Ги.

И он посмотрел.

И увидел северное сияние. Нездешний зеленоватый свет, заливавший вечернее небо.