Княжья Русь

— А мне понравилось, — жестко усмехнулся Владимир.

Тут Путята вспомнил, что большую часть своей воинской жизни Владимир провел в виках с нурманами и свеями.

— Ну это пускай, — быстро поправился он. — Свардиг — твой сотник. Можно считать, твоя карающая рука. А вот ведомо ли тебе, что главного из посланников боярин Серегей отпустил?

— Точно знаешь? — Владимир нахмурился. — Что боярин Серегей от Правды отошел… Не верю!

— Ему сказали: монах к злодейству не причастен.

— Тогда и наказывать его не за что.

— Как — не за что? — вскинулся Путята. — Он — старший над своими людьми. Старший должен ответить!

— Может, и должен. Да только не забудь — он еще и великого князя Мешко посол. Дары мне привез. Послов убивать нельзя.

— Еще неизвестно, доедет ли монах до Енездна, — Путята усмехнулся.

— А что с ним случиться может?

— Так боярин Серегей ему в спутники своего сына дал. Богуслава.

— Ну и хорошо. Богуслав его точно в целости доставит. Рогнеду мою вот привез, хотя и непросто было.

— Да уж непросто… — Путята некоторое время колебался, потом все-таки сказал: — Устах этот, воевода полоцкий, которого ты пригрел, — враг твой. Один из людей его сболтнул, будто слыхал, как Устах уговаривал Рогнеду с тобой порвать и от Киева отложиться.

— Эх, Путята, Путята! — Владимир засмеялся. — Думаешь, я такой дурень, что поверил в сказку про разбойников?

— Не поверил? — Путята изумился. — Что ж ты тогда Устаха не казнил?

— А зачем мне его казнить? Все лучшие люди из тех, кто был привержен Роговолту, Устаха старшим почитают. Пока Устах при мне, за Полоцк я спокоен. Уж не знаю, кто его уговорил, Рогнеда или Богуслав, а дело это хорошее. И дружина Устахова лишней не будет. Правильно я тогда Богуслава сваргам не отдал. Доброго воина не лишился и смуты в Киеве избежал. Не отдал бы боярин Серегей сына.

— А не отдал бы, так еще лучше, — хмуро проговорил Путята. — Серегеевыми богатствами ты, княже, враз бы казну поправил.

— Жадность, воевода, умной должна быть, — назидательно произнес Владимир. — Главные богатства боярина не в амбарах его, а в людях. В тех, что на кораблях его ходят и водят его караваны. У боярина Серегея в Царьграде дом — не хуже здешнего. И еще один дом, говорили мне, во Фракии — побольше моего терема. И добра там всякого столько, что всю мою дружину десять лет кормить можно.

— Откуда тебе сие ведомо, княже? — удивился Путята.

— Да уж ведомо, — усмехнулся Владимир. — Не у одного тебя соглядатаи есть. Богатством наш боярин Серегей всех моих бояр со мной вместе превзошел.

— Так это… Взять боярина да и потребовать: пусть делится! — предложил Путята. — Где это видано, чтоб боярин богаче князя был? Десять лет дружину… безбедно…

— Как бы не так! — Владимир хлопнул ладонью по столу. — Не князь дружину, а дружина князя кормить должна! Заруби себе это на носу, воевода! А знаешь, откуда у боярина Серегея этакие богатства? Потому что торгуют его люди на земле ромейской не по Уложению Святославову, а свободно. Есть у него грамота от ромейского императора, в которой приравнян наш боярин лучшим людям ромейским. И пожалован званием особым — протоспафария.

Последнее слово Владимир выговорил старательно и с удовольствием. Вот, мол, какое он дивное словцо знает.

— Немалые владения у боярина на ромейской земле. И виноградники, и сады. А главное — люди ему лично преданные. Вот и подумай, где основные богатства хранятся. А живет он все же здесь, на нашем, киевском, подворье.

— На подворье у боярина тоже всего лежит немало пробурчал Путата.

— И пусть лежит. Боевого коня, воевода, на мясо не режут. А чтоб ты лучше понимал, скажу: историю про Серегеевы богатства я от посланника ромейского услышал. А знаешь, почему мне посланник всё это рассказал?

Путята пожал плечами. Ромейский посланник был ему еще более неприятен, чем боярин Серегей.

— Потому что хотел ромей меня с боярином Серегеем поссорить. Зависть во мне возбудить. А вышло — наоборот. Потому что, воевода, что для моих врагов плохо, то для меня — хорошо. А ромеи мне — вороги, это и зяблику понятно.

— Почему — вороги? — не согласился Путята. — Мы с ними торгуем выгодно. Шелка, благовония, самоцветы…

— Да, Путята, мало ты в торговле понимаешь, — снисходительно произнес Владимир. — Шелка у ромеев не свои, а из далекой земли желтолицых. Благовония — тоже не свои. Из земли синдов. А самоцветы у булгар-бохмичей — втрое дешевле. Покупают ромеи дешево, нам продают дорого. А боярин Серегей у них барыш отнимает. Как раз вчера зять Серегея, хузарин Ионах, караван привел. С паволоками. Купил их для Серегея у бохмичей итильских и сюда доставил. Опять спросишь, откуда знаю?

— Откуда? — мрачно спросил Путята. Он уже понял, что старался зря: подкопаться под ненавистных варягов-христиан сегодня не получится.

— Да от самого Серегея. Подарок он мне сделал: две сотни саженей полотна.

— Щедро! — подивился Путата.

И впрямь щедро. С таким подарком Путята мог бы всю старшую гридь в шелковые рубахи одеть.

— А все-таки неспроста он Богуслава в провожатые монаху дал, — вернулся на свое поле Путята. — Лехиты с Богуславом судились. Уверен: купца того лехиты убили за то, что против них видаком был. А уж родичей Свардига — с ним заодно. Не довезет монаха до лехитских земель Богуслав.

— Коли так думаешь, то давай заклад. Я — две гривны, что монах доедет благополучно. Ты — одну, что Богуслав в его по пути прикончит. Принимаешь?

— Негоже воеводе с князем своим спорить, — уклонился Путята. — Пойду я. Торки ныне коней пригнали: надо бы поглядеть.

— Погляди, — отпустил его Владимир. Проводил взглядом широкую спину и усмехнулся. Это хорошо, что воеводы меж собой не ладят. Тем крепче будет их верность ему, Владимиру.


Великий князь улыбнулся своим мыслям — и задумался. Дума же его была проста: не поехать ли в Берестово, куда Сигурд привел двух девок, которых привели даны, девки были из земли англов. Таких великий князь не пробовал с тех пор, как еще совсем молодым ходил в свой первый вик с Дагмаром.

Тогда они славно потрудились: обчистили большой дом христианского бога и перепортили полсотни девок, которые назывались божьими невестами.

Кабы кто так обошелся с невестой самого Владимира, он бы обидчику кишки через глотку вытащил. А этот бог всего лишь наслал шторм на обратном пути.

Но Дагмар по приметам угадал его приближение (а может, Один подсказал) и увел корабли к берегу. В славную бухту, где викинги еще и поживились в имении местного тана.

С тех пор Владимир перестал верить в силу бога, которому кланялась мать его отца. И не ошибся. Старые боги оказались сильнее. А сильнее всех — славный варяжский бог Перун. Он, Перун, в отличие от Полянского Сварога совсем не ревнив. Ему все равно, кому в мирной жизни мажет губы воин. Вот почему не станет Владимир искоренять христиан. И не станет утеснять боярина Серегея. Крест — это слабость. Да и то сказать: поклоняться вещи, которой вороги убили твоего бога… До такого додуматься… Это как если бы он, Владимир, просил о помощи не пращуров, а печенежскую саблю, которой убили отца…

Воспоминание об отце снова навело на мысль о боярине Серегее. И снова заставило задуматься: может, не так уж слаб этот распетый бог, если из всех ближников Святослава, побитых копчеными на острове Хорса, выжил один лишь Серегей.

Да, трудно понять, что есть боги и чего они хотят.

Владимир вспомнил, как прошлым летом главный волох ближнего капища потребовал, чтобы князь убрал истукана Волоха с теремного двора.

А на возражение о том, что ему, Владимиру, Волох ближе и понятней, когда стоит поблизости, старший заявил сердито: если бы Волох пожелал быть понятным Владимиру, то Владимир был бы не князем, а его, Волоха, жрецом.

Владимир к волоху относился с уважением. И жрецов его одаривал частенько. Особенно же князю нравились Волоховы праздники. Но предпочесть звериные шкуры княжьему столу? Нет уж!

Мудро сказал волох. Не хотят боги быть понятными людям. Зачем им умаляться? А коли так, то и думать о богах ни к чему. Кормить, одарять, славить — да. А понимать… Пусть их жрецы понимают. А он, великий князь, поедет в Берестово и попробует белокожих дочерей англов. Что же до боярина Серегея, то надо его завтра призвать: выяснить, почему он все-таки отпустил монаха…





Часть вторая

РАТНАЯ СЛАВА




Глава первая

СОЛНЦЕВОРОТ




Канун года девятьсот восемьдесят первого от Рождества Христова, а от Сотворения мира — шесть тысяч четыреста восемьдесят девятого



В этот день по всем городам и весям подвластных, подданных и союзных Киеву земель — и в княжьих теремах, и в заваленных снегом землянках лесовиков, и в похожих на гигантские могилы домах у берегов Варяжского моря, и в крытых соломой Полянских мазанках, и на лесных языческих капищах, и в маленьких христианских молельнях, — праздновали главный праздник зимы — Солцеворот.

Лились рекой ставленные загодя пиво и мёды, плясали голышом в снегу, скакали ряженые, скалились окровавленными ртами черные идолы, протяжно пели волохи и тихо творили Чудо Евхаристии смиренные служители Бога Истинного, празднуя Светлое Христово Рождество.

Одна из таких тайных служб вершилась в доме богатейшего киевского боярина, славного воеводы Серегея.

На таинство и тихую светлую радость собрались христианские жены Горы и верные Истинной Вере киевляне. Здесь, в большом доме за крепкими стенами и за еще более крепкой славой хозяина дома, члены поредевшей христианской общины Киева чувствовали себя едва ли не в большей безопасности, чем под защитой стражи ромейского подворья. Праздник сей продолжался и после рассвета, однако для самого боярина и его сыновей христианский праздник закончился утренней литургией.

Когда первые лучи солнца упали на припорошенную снегом землю, боярин, его сыновья и ближняя гридь из христиан оседлали коней и направились к Детинцу.

Великий князь киевский милостиво позволил им не участвовать в ночных Играх, но присутствовать на пиру была обязана вся избранная Русь.

Нельзя сказать, что Сергею и его детям эта обязанность была в тягость. Тот же Богуслав с удовольствием обменял бы тихую молитву на воинские танцы у Перунова идола. Играющие на стали отблески факелов куда веселей мягких свечных бликов на серебряной чаше. Да и Волоховы игры ему очень даже по нраву.

Но обидеть родичей Богуслав не смел и не хотел.

Женщина с ними была одна — жена Артёма княгиня Доброслава.

Статная, белокожая и светлокосая, ростом не ниже своего мужа, с лицом строгим и властным, по-своему красивым — для тех, кому нравятся женщины Севера. С мужниной родней Доброслава держалась правильно: со старшими — скромно, с равными — ровно. Теплоты в княгине было не много. Женской сладкой слабости — и вовсе никакой.

Рядом с ней Лучинка, которую Славка все-таки ввел в дом, хотя и на непонятных пока правах, казалась тонкой березкой подле каменной глыбы.

Глыба эта березку в упор не видела.

Обидевшемуся было за Лучинку брату Артём объяснил: для Доброславы важно точное понимание: кто есть кто. А тут… С одной стороны, девка безродная, хотя и вольная, не холопка. С другой — главной хозяйке Сладиславе — первая помощница.

С этой стороны, кстати, у Лучинки хорошо получилось — Славка боялся: не примет девушку мать. Она бы и не приняла (не такой виделась ей подруга Богуслава), но жестокая судьба и, главное, то, что Лучинка тоже лекарка, — мягчило Сладиславино сердце. И месяца не прошло с тех пор как вернулся Славка, и в их доме появилась… ключница не ключница, но помощница, облеченная доверием настолько, что для челяди ее слово стало таким же значимым, как и слово госпожи.

И с остальными родичами Лучинка подружилась легко. К примеру, парс Артак сразу взялся учить ее всякой книжной мудрости. И в городе слава кое-какая у Лучинки появилась. Во всяком случае к роженицам ее звали нередко и иной раз более охотно, чем Сладиславу. Знали, то Лучинка кланяется старым богам, а значит, и Род, и роженица, и щедрая Мокошь к ней благосклонны. Язычников же на Горе (не говоря уже о всем Киеве) было много больше, чем христиан.