Княжья Русь

— Хочет, хочет… — продолжая возиться со шнурком. — Ты же хочешь, чтоб я тебя приласкал, да, козочка? — И решительно рванул шнурок. Но тот был из хорошей кожи и только сильнее затянулся.

— Гридень Хриси! — На этот раз голос прозвучал как отдаленный раскат грома.

Тяжесть, распластавшая Лучинку по земле, вдруг исчезла. Миг — и громадный рус уже стоит на ногах. Против такого же громадного руса.

Лучинка сжалась в комочек. Она чувствовала себя олененком, из-за которого подрались медведи.

Но эти — не подрались.



— Да ладно тебе, сотник! — с досадой, но вполне Дружелюбно пробасил Хриси. — Чего доброй девке пропадать зазря? Бросили мы с Соколиком жребий, ну и я выиграл. Я же не знал, что она и тебе люба.

— Теперь знаешь, — сурово произнес Богуслав. — А коли сил избыток, так будете с Соколиком эту ночь сам-два караулить. Эй, девка, вставай! Со мной ляжешь.



Лучинка бездумно, будто в полусне, поднялась. Зачем-то поправила рубаху и поплелась к облюбованному старшим русом месту: не у костра, где теплее и уютней, а в прикрытой низкими ветками ложбинке между деревьев.

Рус уже улегся. Развалился на шерстяном корзне. Лучинка увидела с краю тусклый блеск: рядом с русом лежал обнаженный клинок.

«Не понравлюсь — убьет!» — мелькнула заполошенная мысль. Лучинка оцепенела…

— Ну что застыла? — проворчал рус. — Устраивайся.

Лучинка покорно присела, отряхнула со ступней налипшие листья. Рус протянул руку, сгреб Лучинку в охапку и уложил себе под бок, прикрыл краем корзна.

— Спать! — скомандовал он.

И всё.

Сжавшаяся от страха Лучинка не сразу поняла, что рус не собирается ее брать. Что он и впрямь собирается спать. Рука, обнявшая Лучинку, тяжелая, мощная, стала еще тяжелее, расслабилась. Еще чуть-чуть — и рус задышал ровно и сильно. Уснул.

Лучинка осторожно принюхалась. Матушка, перед тем как ее убили, успела многому научить Лучинку. Например, тому, что настоящая лекарка носу доверяет не меньше, чем глазам.

От этого руса тоже пахло зверем. Но это был другой зверь… Не то чтобы не хищный… Но — не совсем. Зубр — вот кого напоминает Лучинке этот запах. Огромный бородатый бык, которого не смеет тронуть даже медведь, потому что нет зверя страшнее, чем разъяренный зубр. Матушка говорила, что именно в зубра перекидывается леший, когда хочет отомстить. Племя волынян на зубров не охотилось. А вот чужеземцы — рискнули. Зубра не добыли. Сами еле ноги унесли. То есть один — не унес. Его потом дружки достали из-под убитой лошади и к Лучинке притащили… Его — и теленка убитого…

«Зубр и есть, — решила Лучинка, нюхая огромную руку. — Ты все же достал своих обидчиков, Хозяин Лесной…»



А поутру — будто ничего не было. Всё как вчера. Только Лучинка теперь ехала не предпоследней, а рядом с сотником Богуславом.

Ехали весело. Гридни перешучивались, хвастались. Не перед Лучинкой — Друг перед другом. Кто быстрее под конское брюхо нырнет-вынырнет. Богуслав разрешил своим снять верхнюю бронь: чешуйчатые панцири, наручи, даже шлемы. Лучинка (мало того что выросла в этих лесах, так еще и ведунья) несколько раз видела промельк в чаще или ловила затылком устремленный в спину недружелюбный взгляд. Поколебавшись некоторое время, все же сообщила об этом Богуславу. Оказалось, сотник тоже знает, что за ними следят. Но нападения не боится. Даже выпущенной в спину стрелы. Во-первых, ни один охотник не станет просто так стрелять в спину неизвестному воину, да еще и не одному. Во-вторых, даже если и найдется такой дурень, то издали, да из слабого лесного лука — ничего у такого стрелка не выйдет. Ни один лук не стреляет беззвучно. Скрип натягиваемого лука слух опытного воина вычленит их любого шума. Словом, такую вот охотницкую стрелу, выпущенную с пятидесяти шагов, он, Богуслав, не то что отбить-увернуться — зубами поймать может. Пошутил, конечно. Однако Лучинка успокоилась. Даже очень голодные волки не посмеют напасть на тура. А если тур не один…

Украдкой Лучинка разглядывала самого сотника. Ей приходилось видеть больших мужей — среди волынян великаны не редкость. Но в сотнике чуялась не просто сила, а сила богатырская. Такой силой небольшие телом мужи повергают наземь здоровенных противников. А тут сам богатырь — саженного роста. Вдобавок лицом чудо как хорош: глаза светлые, ясные, волосы — цвета спелого колоса, густые, блестящие, скулы широкие, нос крупный, крепкий, подбородок мощный, но тоже красивый — не камнем диким торчит, как, к примеру, у того же Хривлы. Нахмурится сотник — и по спине холодок. Улыбнется, сверкнет белыми зубами — будто солнышко согреет. А главное — всё вместе будто свое. У людей его в лицах чужинское сразу видать. У каждого — разное, но — чужое. А сотник Богуслав, даром что чужой веры, а ликом — чистый волынянин или кривич.

Засмотрелась Лучинка, увлеклась…

— Нравлюсь тебе? — склонившись, шепнул в ушко красавец-рус. — Хочешь меня?

Лучинка вообще-то за словом в суму не лезла. Язычок у нее — острый и проворный. Лекарский. А тут смутилась… Не знает, что сказать.

— Ты мне тоже нравишься, — жесткие усы щекотали порозовевшее ушко. — Захочешь — будешь моей. Не захочешь: обойдусь как с сестрой. Что скажешь?

— Я… Мне… Не знаю… — Лучинка совсем растерялась.

— Зато я знаю, — от жаркого дыхания в груди Лучинки родилась теплая истома, а в животе — сладкая пустота. Лучинкина кобыла покосилась на всадницу: не свалится ли? Что-то посадка ослабела…

Лучинка очнулась от неги, сжала круглые бока, и кобылка прибавила, на полкорпуса обогнав Славкиного жеребца. Тот фыркнул и в два скачка вырвался вперед.

— Не обгоняй, — строго сказал Богуслав девушке. — Мало ли что впереди…





Глава двадцать седьмая

Волынь





А впереди был город. Настоящий город с высокими стенами и дубовыми воротами, крепленными железом, маковками кремля и грибом сторожевой башни.

В воротах маячили стражи: бородатые мужи в клепаной броне с длинными копьями. Стояли беспечно: болтали со здоровенным детиной, сидящим на телеге, нагруженной железными крицами.

— Здесь тебя взяли лехиты? — спросил Богуслав.

Лучинка молча кивнула.

— И что же, никто не вступился?

Лучинка помотала головой.

— Не по Правде это, — проворчал Хриси, догнавший Лучинку (ширина дороги позволяла) и пристроившийся справа. — Или ты для них — чужая?

— Чужая, — грустно произнесла девушка. — Мы с мамой Мокоши служим… Служили. Ходили по градам и весям, помогали, кому надо. Обряды творили, рожать помогали, врачевали людей и скотину. Везде нам рады были… — И всхлипнула.

— А где мать твоя? — спросил Хриси.

— Морена забрала. — Лучинка еще раз всхлипнула. — Там ее схоронили. — Тонкая рука показала вправо, где на небольшой полянке стояли три черных идола, издали не поймешь, чьи.

— Хватит, Крыса! — строго произнес Богуслав. — Не бойся, Лучинка! Теперь, ежели кто захочет тебя обидеть, сначала должен обидеть нас. А это — дело ой трудное!

— Но зато веселое! — вмешался, осклабившись, нурман. — Мы, девка, любим, когда нас хотят обидеть! Наше железо любит повеселиться! — Хриси похлопал по рукояти меча и зычно расхохотался. Стая ворон взмыла в воздух и закружилась над тремя идолами. Стражи у ворот перестали болтать и уставились на подъезжающих всадников. Детина на телеге тоже оглянулся и поспешно хлестнул лошадь, уводя телегу в город.

— Мыто — по полкуны с всадника, — сообщил один из стражей. — С девки — четверть. Торговать в городе не будете?

— Разве что — этим! — хохотнул Хривла, наполовину вытянув и уронив в ножны меч.

— Не будем, не будем! — вмешался Богуслав. — Мы — гридни киевского князя. Провожали посла лехитского князя, теперь домой возвращаемся.

— Тогда с вас — две куны с четвертью.

— Две куны хватит, — сказал второй стражник. — Девку безмытно пустим. А не та ли это девка, которую намедни лехиты силком увезли?

— Та самая, — сказал Богуслав.

— Ага. А как…

— Купили, — отрезал Богуслав.

— Ну тогда хорошо. А то у нас дружки тех лехитов еще гостят. Мало ли спросят…

— Спросят — ответим. Много ль лехитов?

— Два больших десятка наберется.

— Целое войско, — усмехнулся Богуслав. — То-то они у вас суд творят, как у себя в Гнездно.

— Это старейшины так решили, — буркнул второй страж. — Не хотят с лехитским князем ссориться. Боятся: будет как с Червнем.

— А князь ваш что, тоже боится?

— Нет у нас князя, — ответил страж. — Прежнего дулебы убили, а нового старшие всё никак не выберут. Так и живем.

— Без князя — нельзя, — подъехавший Соколик неодобрительно покачал головой. — Кто защитит, если беда случится? Без князя боги удачи не дадут. Не страшно?

— Мы — вой городские, — сказал первый страж. — За кем скажут, за тем и пойдем…

— Вот потому у вас лехиты и заправляют, — презрительно бросил Хриси. — Таких, как вы, только и стричь.

— А что, воин, под киевским князем хуже было б, чем под лехитским Мешко? — вдруг спросил Богуслав.

— По мне — так лучше, — не задумываясь, ответил второй стражник. — Лехиты родовых богов жгут, а киевский князь, слыхал, за отчих богов стоит.

— Так и есть, — кивнул Богуслав. — Каких богов хочешь кормить, тех и будешь. У нас — вольно. Я вот Христу кланяюсь, а он (кивок в сторону Хривлы) — Тору и Одину.

— А я — Перуну и Сварогу, — подал голос Соколик.

— Сварога и мы почитаем, — сказал первый стражник. — Выходит, и нам под Киевом не худо было бы.

— Что ж тогда дань Киеву присылать перестали? — усмехнулся Богуслав.

Стражи промолчали.