Княжья Русь

— Знаю, — кивнул Сергей. Он и впрямь знал многое. И то, что Устах склонял Рогнеду отложиться и взять полоцкий стол, — не удивило. Устах человек верный. И Роговолту покойному, и крови его. Однако хорошо, что не уговорил. Такой оборот событий дорого бы обошелся всей земле русской.

— А ну как дошли вести об этом до Владимира? — продолжал Славка. — Я его вместе с воями в сельце нашем, что на Лыбеди, оставил. Сказал, что вы с Артёмом великого князя уговорите вражду забыть.

— Правильно решил, — одобрил Сергей. — Ну, иди спать. А утром я тебя кое с кем познакомлю.

— Невесту мне подыскали? — насторожился Славка.

Сергей рассмеялся:

— Нет. Братца тебе Артём с Дикого Поля привез.

— Печенега, что ли?

— Нет, словенского мальца. Славный паренек. Умный, храбрый. Тебе понравится. А с невестой пока погодим. Мать хочет тебе такую найти, чтоб и рода знатного, и красавица, и умна, и умела… Ну, вроде нее самой. Да разве такую сыскать.

— Ты ж сыскал, — улыбнулся Славка.

— Повезло, — честно признался боярин.

— Ну так и мне повезет. Я, батя, тоже везучий.

— Ага, каждой бочке — затычка, — проворчал Сергей. — Так и ждешь: какой еще запуткой порадует нас сынок Богуслав.

Славка промолчал. Главная его запутка бате, по счастью, неизвестна. И пусть так и остается. Антиф с Мавкой не проговорятся, а Устах и не знает толком ничего. Догадку за гашник не спрячешь. Эх, Рогнедушка… Каково тебе там, в тереме красном, с нелюбимым мужем…





* * *


— Как добралась, княгинюшка?

Вдвоем они в палате. Великий князь киевский Владимир Святославович и его жена Рогнеда Роговолтовна.

— Добралась, — ровным голосом ответила Рогнеда. Она видела, что подробности пути не очень-то интересуют князя. Доехали — и ладно. Сейчас у него одна мысль — побыстрее Рогнеде юбки задрать.

— Было дело — разбойнички напали, — неторопливо произнесла дочь Роговолта Полоцкого. — Да нас с Изяславом сотник твой успел увести, а после воевода Устах со своими подоспел, так что и лодьи, и людишек наших отбить сумели. Почти всех. Только кормчего зарубили. Кведульвом звали. И еще купец с нами шел из данов. Его тоже…

— Погоди! — перебил Владимир, нахмурившись. — Кведульв — Мокрая Спина?

— Вроде так его звали, — кивнула Рогнеда. — Ты его знал?

— И очень хорошо, — мрачно сказал великий князь. — Еще отроком безусым. Жаль его. Добрым воем был Кведульв. Надеюсь, его похоронили с честью?

— Сожгли, — ответила Рогнеда. — Вместе с тем купцом из данов, как его… Хривлой.

— Что?!

— Купец с нами шел с малым отрядом. Хривлой звали. Точно, Хривлой. Из данов он. Ты его тоже знал?

Рогнеда отлично знала, что и Кведульв, и Хривла — из старой дружины Владимира. Знала — и ненавидела. Она ненавидела всех, кто убивал ее отца и братьев. А особенно — его, князя Владимира. Зарезала бы, если б могла. Не могла. Тогда ее сыну никогда не стать князем. Но ей было очень, очень приятно видеть, как перекосило великого князя, когда он услыхал о смерти своих людей.

— Хривла, Хривла! — Князь заметался по палате, забыв даже о похоти. — Старый верный друг! Как же так? Боги! Как же вы это допустили? — Развернулся стремительно, подскочил к Рогнеде:

— Кто их убил?

Глаза страшные, оскал звериный…

Рогнеда не испугалась. Ничего он ей не сделает. Но — показала лицом, что трепещет…

— Разбойники, мой господин, я же говорю, разбойники… — пролепетала она.

— Полоцкие? На куски порежу! — Навис над княгиней, дыша яростью.

Рогнеда почувствовала, как у нее слабеют колени. Да, ей люб Богуслав, но тут — другое. Владимир — как зверь Дикий. Пред ним ни одной женщине не устоять…

— Не полоцкие, — пробормотала она. — Кабы полоцкие — не стал бы их Устах бить.

— Сама что видела?

— Ничего. Много их было. Богуслав, сотник твой, меня с сыном сразу в лес увел.


— Богуслав? Сам? А кто тогда воев наших возглавил?

— Да Кведульв и возглавил, — быстро сказала Рогнеда. Как они со Славкой и договаривались. И добавила от себя: — Богуслав сначала сам хотел, но Кведульв сказал, что его первое дело — меня сберечь. Вот он, едва битва началась, меня с Мавкой в лесу и спрятал. Оставил с нами побратима своего, Антифа, да и вернулся. А там уже все кончилось. Злодеи кого повязали, кого побили. — И не преминула кинуть камень в огород нелюбимого полоцкого наместника: — Кабы Лунд твой нам настоящих гридней дал, а не ополченцев косоруких, мы б отбились.

Владимир промолчал. Но Рогнеду отпустил. Задумался. Попади княгиня в разбойничьи руки и назовись, худого бы ей не сделали. Ни ей, ни сыну. А вот выкуп с Владимира слупили бы немалый. А будь у татей в заложниках великая княжна с княжичем, тогда и Устах не смог бы на них напасть. А ну как с Рогнедой и Изяславом худое случится? Выходит, Владимир опять обязан сотнику Богуславу. А придется его — на суд. Что делать, если отдариваться нечем? Ничего. Если не сумеет Богуслав оправдаться, так отец за него виру заплатит. Не обеднеет, чай…



Своих великий князь судил прямо в Детинце. Сор из избы выносить — себя позорить.



Сотник Богуслав держался хорошо. Уверенно. Вины своей не видел.

Сидел Владимир на высоком месте, вертел в руках серебряную монетку с надписью «Tibiсо», из даров лехитских, думал.

Собственно, все и так было ясно. Особенно после того, как кривицкие видаки слово свое сказали. Против их слова лехитам и сказать было нечего. Один из них, назвавшийся паном Яцеком, попытался было приврать, но стоявший подле князя воевода Пежич напомнил вовремя, что за облыжные слова против человека княжьего можно и без шкуры остаться. Смутил лехита — и тот врать не рискнул.

Интересно было Владимиру, что главный посол скажет, монашек. Но тот помалкивал. Только зыркал вокруг, будто приценивался.

За Богуславом стоял отец его, боярин Серегей. Были они очень похожи, разве что у Серегея усы втрое длиннее и с проседью. Подумалось Владимиру: хорошо это, когда за тобой такой вот отец стоит. А всё же одному — лучше. При живом Святославе не бывать бы Владимиру на киевском столе.

Доносили Владимиру: лехитский посол к боярину Серегею на подворье ходил. Зачем, интересно? Может, денег хотел, чтоб от сына отступиться?

Кабы не купцы кривицкие, дело могло и против Богуслава обернуться.

Нет, не могло. Не таков Владимир, чтоб своими людьми разбрасываться. Тут он вспомнил о глупой смерти Хривлы и Кведульва — и потемнел лицом.

Поскольку в этот момент взгляд его был обращен на Богуслава, многие подумали: осудит сотника князь. Боярин Серегей насупился, а лехит, тот, что соврать хотел, наоборот, оживился: растянул тонкие губы нехорошей улыбкой.

— Что ж, — нарушил затянувшееся молчание Владимир, — слово мое такое. Вины на сотнике Богуславе я не вижу. Однако из уважения к брату моему, князю лехитскому Мешко, наказывать послов его за поносные слова тоже не стану. Велю вам всем замириться и обиды друг на друга не таить. А кто, против моей воли, возжелает мстить, того я покараю как злодея. Все слышали? — Обвел он строгим взглядом спорщиков, родичей их и видаков. Дождался нестройного ответа и добавил: — А коли слышали, так пусть теперь каждая сторона внесет полгривны серебром. За суд справедливый. А тебя, боярин Серегей, прошу в терем. Посоветоваться хочу…





* * *


Сергей подумал: не хочет ли князь у него денег попросить. Оказалось: нет. Именно — посоветоваться.

Владимир был недоволен и озадачен. Сергей его понимал. Князь показал ему дары. Странные дары. Не княжьи какие-то. Неужто думает Мешко, что из-за таких даров: корзна с золотом и самоцветами, горсти монет и иной мелочи — Владимир от червенских городов отступился?

— Не нравятся они мне, — сказал князь. — У воев рожи — чисто разбойничьи. Наглые, жадные. Я б таких не то что в дружину — на подворье не пустил. А главный их, жрец твоего бога, глазенками так и шарит. Вечерами, донесли мне, всё пишет, пишет… Соглядатай он. Хочется князю Мешко знать, насколько мы крепки. — Он повертел в пальцах монету с именем лехитского князя, поглядел на Сергея: — Что думаешь, боярин?

— Мы не только Мешко любопытны, — произнес Серей. — Оттону-императору — тоже. И Ватикану. Но эти от нас слишком далеко.

— А кто близко? — бросил Владимир, с лёту угадав подтекст.

— Чехи, — сказал Сергей. — Мешко с ними в родстве[15].

— А что нам чехи?

— Сами — ничего. А вот, если объединятся с лехитами, будет трудно.

— Надо, чтоб не объединились. Что посоветуешь?

— Возвращать червенские земли надо, — не раздумывая, произнес Сергей. — И быстро. Червен[16], Перемышль. И другие городки.

— Вот! — воскликнул Владимир. — Я знал, что ты это скажешь! Отчина моя, которую лехиты оттяпали. А теперь вот посольство прислали. Мира хотят и дружбы… Хвост им собачий, а не мир!

— Надеюсь, княже, ты послам этого не скажешь?

Владимир только усмехнулся:

— А еще я бы хотел на их верительные грамоты взглянуть, — произнес Сергей.

— Какие еще грамоты? — удивился великий князь.

— Такие, где написано, что они и вправду послы польского князя.

— А разве и так не ясно? Они ведь дары принесли. И вот… — Владимир бросил боярину монету, которую вертел в руках. — Я серебру больше доверяю, чем пергаменту.

— Серебро — это уважительно, — согласился Сергей. — Однако на Западе, да и на Востоке принято к дарам еще и письма подтверждающие прикладывать. С печатями. А то ведь любой купчина может себя послом объявить и товар безмытно везти.