Кисейная барышня

— Час-то какой поздний, страшно по темнотище ходить.

— Фимочка? — донесся из спальни голос кузины. — Что там за шум?

— Почивай, милая, — жестами я направила обеих Март к себе, — утро вечера мудренее.

Гавр рыком выразил неудовольствие вторжением.

— Разбойник, — погладила я его за ушком, — присмотри за девицами.

Означенные девицы рядком сидели на краешке постели. Я вздохнула:

— Пока так…

— А вы, барышня, как же?

— У меня дела еще есть, о которых вы никому рассказывать не будете.

Я прихватила из комода жестяную коробочку и выскользнула из апартаментов.

— Фима? — Зорин, отворивший дверь на стук, явно готовился ко сну, расстегнутая рубаха позволяла рассмотреть мужскую грудь.

— Ночевать негде, — пояснила я сварливо, толкнула его, протиснулась в нумер. — Пустишь?

— Ты и сама вошла…

Я присела на кровать, передвинула подушку ближе к центру.

— Дверь закрой.

— Что ты творишь?

Из коридора тянуло сквозняком, но Болван Иванович, видно опасаясь надругательства над своим бесценным телом, оставаться со мной наедине не спешил.

— Ну не хочешь, не запирай, — покладисто сказала я. — Гляди, что тут у меня.

Жестянка была простецкая, аптекарская, из-под мятных пастилок. Я покрутила ею во все стороны, чтоб блеснула в свете ночника. Зорин не шелохнулся, стоя столбом у приоткрытой двери. Интересно, насколько он тяжелый и развяжется ли пупок барышни Абызовой, если она эдакую громадину перетащить попытается? Вру. Нисколько не интересно.

Я, задержав дыхание, приоткрыла крышечку, будто рассматривая содержимое жестянки.

— Что там? — Иван широко шагнул, наклонился.

Я с шумом выдохнула, облачко бурой пыли понеслось чародею в лицо. Зорин обмяк, мне только и осталось направить его падение в сторону кровати. Вот это я называю манифик, расчет точный.

— Это ведьминское зелье, — пояснила я Ивану, который, впрочем, вряд ли мог меня слышать. — Маняша меня им пользовала, когда совсем бессонница умучивала.

Ключ я провернула в замке дважды для надежности, вернулась к постели, сбрасывая на ходу туфельки.

— Я, Ванечка, спать с тобою буду в самом невинном смысле. Ты спросишь: почему? Потому что так я скорее про себя тебе все расскажу…

Поправив под спящим подушку, я не смогла отказать себе в удовольствии зарыться пальцами в его кудри. Красавец, просто рысак арлейский среди прочих. Захотелось целоваться, но я себе запретила. Нехорошо, будто над беспомощным куражиться. После, не выдержав, чмокнула расслабленные губы.

Быстрее, пока мне еще чего-нибудь эдакое в голову не взбрело.

Я улеглась рядом с Иваном, на ту же подушку. Раньше мне такого делать не приходилось. Ну то есть с мужчиной и с чародеем, потому что Маняша — ни тот ни другой.

Чуть повернув голову, я вдохнула из коробочки остатки порошка.

— Серафима?

Иван Иванович сидел на скамейке в окружении розовых кустов и смотрел на меня странными разноцветными глазами. Левый был серым, а правый — сочного аквамаринового оттенка.

— Не сердись, — сразу попросила я, молитвенно сложив руки.

Платьице на мне было серебряным, туфельки хрустальными, все как люблю. Обнаженные плечи мягко ласкал лунный свет.

— И не собирался. — Чародей поднялся и шагнул мне навстречу. — Куда ты меня затащила?

— Идем, я все тебе покажу.

Я повела его по тропинке, усыпанной золотым песком, по ступеням прозрачного кварца, по малахитовым полам. В центральной зале стоял огромный накрытый стол.

— Еда? — недоверчиво спросил Зорин.


— Я раньше дородна была слишком. — Хорошо, что во сне можно было не краснеть от смущения. — Лекари заграничные сказывали, что я потерю матушки заедаю, ну как бы пустоту заполнить стремлюсь. Но я и до того отсутствием аппетита не страдала. Дразнили меня в пансионе нещадно, всякими словами поносили. Вот я эту залу себе и обустроила. От сонных яств не потолстеешь.

— Но и вкуса не ощутишь?

— Попробуй. — Я отщипнула от грозди виноградинку и положила ему в рот.

— Сладко…

— То-то же. И пирожок на вкус от настоящего не отличается, и жаркое, и крем-брюле всяческое. Бывало, после целого дня в классе, после ужина из трех фасолин… Нас в пансионе впроголодь держали для худобы аристократической. Так вот, придешь сюда и лопаешь от пуза, пока не надоест.

— А потом?

— Библиотека здесь еще. — Это звучало немного хвастливо. — В пансионе нужных книг дожидаться приходилось, потому как очередь, а здесь… Ты покушать сперва желаешь или сразу в библиотеку для беседы пойдем?

— Не голоден, — отрезал чародей. — И спальня у тебя здесь имеется, чтобы мужчин в реальности не дожидаться?

Я, честно говоря, думала, что он начнет многоярусной огромной библиотеке восторги выказывать, на пороге которой мы как раз очутились. Поэтому вопрос меня застал врасплох.

— Какой вздор. Десятилетней девочке думать больше не о чем, только о кавалерах.

— Десятилетней?

— Ну пусть постарше. Мне уже четырнадцать исполнилось, когда я последний раз здесь была.

— Прелестный для познаний возраст!

Наконец до меня смысл его вопросов стал доходить. Я искренне рассмеялась:

— Иван, ты первый и единственный мужчина, которого я сюда пригласила. Не ревнуй.

Широким жестом я указала гостю на кресло у камина, заняла соседнее.

— Ты не приглашала, значит, кто-то без спросу являлся?

— Сыскарь ты, Зорин, и повадка у тебя сыскарская. Потерпи, все по порядку обскажу.

Я щелкнула пальцами, в камине вспыхнул огонь, дровяной дым завис в воздухе, собираясь в сферу.

— Мою матушку звали Полина. — На молочно-белой поверхности сферы появилось тонкое женское лицо.

— Красавица.

— Да, жаль, что я в батюшку видом пошла. Полина Бобынина. Она умерла, когда мне исполнилось девять. Умерла у меня на руках в скорбном доме, где долгие годы угасала.

Картинка изменилась. Лицо постарело и осунулось.

— Она была чародейкой? С силой не совладала и от того разума лишилась?

— Именно что чародейкой, не чародеем. Ты же знаешь, как в нашей отчизне к магически одаренным женщинам относятся?

— Никак. Потому что их нет, почитай. Одна на сотни тысяч.

— Зорин, я не собираюсь с тобою политику обсуждать. Матушка была той самой «одной из», но так как дар ее в отрочестве не распознали, прочие воспринимали ее дурочкой не от мира сего.

— Она предвещала, мне сказывали.

— И это тоже, а еще лечила, заставляла взглядом двигаться разные предметы и могла разговаривать с мертвыми.

— Как ваш фамильный пропозит Бобыня?

— И это разузнал? — Я хмыкнула. — Пожалуй что да.

— Ты поэтому своего дара не желаешь? Покойников боишься?

— Погоди, к этому подойдем. Когда мои родители поженились да на свет появилась я, батюшка, мужчина хоть и берендийский, но взглядов самых передовых, предложил супруге учиться. Исходники-то замечательные, а чародей в семействе завсегда пригождается. Итак, маман отправилась под крылышко некоего маэстро Локотье, в его сновидческую школу.

— Во Францию?

— В Наполи, но это не важно, у него постоянной резиденции нет. Больше никто Полину Абызову не видел, по крайней мере то, что вернули безутешному супругу, скорее походило на пустую оболочку. Маэстро Локотье объяснил, что ученица не справилась с нагрузками, что так бывает, особенно со слабым полом, что ему очень жаль и что он подождет несколько лет, прежде чем приступить к раскрытию талантов юной Серафимы.

— Погоди, но в Берендии сновидцы запрещены.

— Именно поэтому папенька не мог дать делу официальный ход. Он мог лишь оградить меня от посягательств поганого лоскутника.

— Кого?