Кисейная барышня

— Ведьма, лишенная души, страдала, чахла, бродила в поисках потерянного. Она гибла под завалами, пытаясь проникнуть в пещеру, или тонула, устремляясь туда вплавь. А некоторые умирали от истощения. Девы гибли, а их сущности, вмерзшие в лед, оставались с Крампусом.

Иван рассказывал так красочно, что по моему лицу потекли горячие сострадательные слезы.

— Маняша лишилась сущности и ушла бродить в холмах.

— Ты сказал, в катакомбах.

— Внимательная. — Зорин чмокнул меня в шею. — А я в первый раз ошибся. Фальк отыскал госпожу Неелову в зарослях ежевики верстах в двух от Крамповой пещеры.

— Значит, Йосиф Хаанович и демона убил, и няньку отыскал. А ты чем занимался?

— Руководил. — Он поцеловал меня в шею с другой стороны. — Не начальственное дело это, алебардой махать. Мы головой работать должны. Я про Крампуса выспросил, где его лежбище, догадался, считалку зловещую расшифровал…

— Не прекратишь целоваться, я лошадку остановлю, — нашла в себе силы пригрозить, — да и накинусь со своей силой сладострастия.

Зорин отогнул краешек моего высокого воротника и поцеловал ключицу.

— Во-первых, желание увидеть няньку у тебя никакое любострастие не переборет, а во-вторых… — Он вернул ворот на место и горячо шепнул: — Я подожду.

Меня просто скручивало жгутом, и от близости этого большого сильного мужчины, от его тепла, запаха, звука голоса, прикосновений. От того, что бедра мои были вжаты в его. Эх, Иван Иванович, доиграешься. Влюбишься в бешеную Серафиму, после арестовать не сможешь. Только горе тебе от той любви будет.

— Ты еще про считалку не рассказал, — хрипло напомнила я. — Что эти три по три значат?

— Ничего, — слегка рассеянно ответил Зорин. — Это всего лишь призыв, личная демонова аффирмация. Ты ведь знаешь, что это такое?

— Знаю. Не ключ, но путь. Только у наших аристократов этот путь к его августейшему величеству ведет, а у Крампуса — к кому?

Зорин прервал поцелуи, которыми все это время покрывал мне шею и кусочек щеки под лентой шляпки.

— Тебе говорили, что ты умница? — проговорил он после довольно продолжительной паузы.

— Неоднократно.

— К кому? Вот ведь вопросец, — бормотал чародей про себя. — Эх, останься в империи хоть один специалист по аффирмациям…

— Так шире на вопрос глянь. — Неожиданная похвала меня раззадорила. — За пределами отечества каких только умельцев не найдется. В Арассе, к примеру, до сих пор их великий чародей Ансельмус обретается.

— Это он на тебя аркан наложил?

Я едва успела прикусить язык. Экий быстрый сыскарь, на ходу подметки рвет. Я и раньше за ним это замечала: неожиданно и резко, что-то спросить, на что собеседник ответит с разгону, а уж потом сообразит, что зря.

— Далеко еще? — Я взглянула на открывающийся перед нами пейзаж, поросшую низким кустарником лощину.

— С полверсты, но по бездорожью.

— Так чего мы плетемся? — Я послала лошадь в галоп, чтоб беседовать стало невозможно.

Госпиталь, располагающийся в живописном сосновом бору, был двухэтажным некрасивым зданием, в прошлой своей жизни исполняющим некие военные функции. Глухие стены, узкие прорези окон, две приземистые башенки, из которых удобно было бы вести обстрел. Новострои хозяйственных служб — сараи и конюшня, засыпанный галькой двор, клумбы с чахлыми осенними флоксами.

Поводья принял какой-то мужичок в кителе, я спрыгнула на руки Ивану.

— От приемной направо, — только и успел он сообщить.

Разгоряченная, встрепанная, я понеслась вперед. Пахло едко и по-больничному, карболкой, спиртом, мятной мазью.

— К госпоже Нееловой, — объяснил Зорин молодому человеку, сидящему за конторкой.

Справа через арочный вход начинался коридор с двумя рядами дверей. Зорин за мною не поспешал, поэтому я стала заглядывать за каждую из них поочередно.

— Здрасьте, — говорила я, если комната не пустовала, — доброго здоровьичка.

Иногда мне даже успевали что-то ответить.

— Будешь так топотать, — нагнал меня Зорин, — нас выгонят.

Он взял меня за руку, как непослушного ребенка, и повел вперед, в конец коридора, где виднелась застекленная створчатая дверь. Через стекло я рассмотрела молодого кудрявого лекаря, сидящего на краешке кровати, он что-то улыбаясь говорил лежащему на ней.

— Прошу. — Зорин толкнул створку.

— Маняша!

Доктор был сметен моим напором и без возражений уступил мне место.

— Маняша! Маняша! Маняша!


Она была простоволосой и бледной до синевы, под ясными серыми глазами залегли тени.

— Дитятко мое непутевое…

Шепот-шорох, с трудом шевелящиеся губы.

Я бросилась няньке на грудь и разревелась от облегчения.

— Дадим барышням несколько минут наедине побыть, — басил Зорин лекарю. — А вы пока мне о состоянии больной расскажете.

Кажется, мужчины ушли, наверное, скорее всего, я ничего вокруг не замечала.

— Что болит? Слаба, наверное, а я тебя тормошу. Прости, прости, Маняша.

— Ничего не болит, — отвечала нянька, — да не реви уж… Доктор Гаспар говорит, отлежусь, краше прежнего стану. Такой, представь, комплиментарный мужчина этот лекарь.

Улыбнувшись сквозь слезы, я спросила:

— Как же ты в ловушку Крампуса угодила, нянюшка моя великомудрая?

— Так заместо тебя, дитятко. — В слабом голосе послышались привычные шутливые нотки. — Он к тебе сперва присосался, а когда я с тебя по обыкновению все дневные тревоги снимала, вот тогда и присос этот забрала. Ты, чистенькая, уснула, а мне муторно стало, неспокойно, место себе найти не могла. Потом будто дернуло что-то, да так… опустошительно. Тут уж я себя понимать перестала, знала только, что должна свое себе вернуть. Дальше не помню. Влекло что-то, тянуло. Я шла, шла, а когда ноги ослабли, упала. А после уже: глаза открываю, Иван Иванович бормочет что-то по-непонятному, гнум при нем… Ну и вот…

Маняша попыталась повести рукою, охватив жестом окружающее пространство, но уронила ее на постель.

— А я видела тебя у самой грани, ты говорила, злые люди тебя пленили. Помнишь? Я уж на кого только не думала.

Нянька устало прикрыла глаза:

— Ступай, дитятко, после поговорим.

Я поцеловала ее на прощанье в холодные щеки:

— Сегодня же пришлю тебе лакомств, каких лекаря не запретят.

— И зеркальце, — попросила Маняша, — и гребешок, и…

Она зажала мои руки, показавшиеся мне раскаленными в сравнении с ее холодной кожей:

— И господину чародею не доверяй. Знаю, его за мое спасение благодарить надобно, но ведет он свою игру, в которой мы с тобою самыми пострадавшими окажемся.

Доверие мое к нянюшке границ не имело, и слова, ею изреченные, я ко вниманию приняла. Но, по привычке вышеупомянутого чародея, я быстро спросила:

— Когда ты про путь и ключ говорила, что имела в виду?

Мяняша без сил откинулась на подушке, не ответив. Я на цыпочках удалилась.

Зорин с комплиментарным лекарем ожидали в коридоре у единственного окна, выходящего во внутренний дворик. За стеклом виднелись огородные грядки и белобокая козочка на привязи.

— Спасай, Фима, — оживился Иван Иванович, — доктор Гаспар по-берендийски не разумеет, впрочем, и мне его карамельное наречие непонятно.

— Бонжур, — присела я перед лекарем, — мадемуазель Абызова, воспитанница вашей пациентки мадам Нееловой.

Молодой человек обрадовался, услышав французскую речь:

— Какое невыразимое счастье, мадемуазель, встреть в этой глуши столь образованную девицу. Ваше произношение…

Кроме произношения у меня, по мнению месье Гаспара, была еще красота, затмевающая солнце, и неотесанный спутник, буквально насильно удерживающий месье.

Я извинилась за Ивана, цветисто поблагодарила, стрельнула в нужном месте глазками и покраснела, мило и тоже вовремя, в ответ на комплимент.

Жизни Маняши ничего не угрожало, но забирать ее в отель мне не советовали. Доктор Гаспар опасался некоей мозговой горячки вследствие нервной возбудимости. Ко всему имело место переохлаждение, последствия которого также были непредсказуемы.

Я покивала, мне тоже показалось, что Маняша постоянно мерзнет.

Через несколько дней наблюдения лекарь сможет вынести вердикт, а пока предпочел бы, чтоб пациентка оставалась в госпитале под его присмотром.

Зорин томился у подоконника, любовался козой и время от времени поглядывал на меня.

Я поинтересовалась у месье Гаспара, чего именно ему хотелось сегодня отобедать и какое вино он предпочтет. Месье предпочитал что угодно, но в моей компании. Я сообщила, что наш с ним тет-а-тет, в случае осуществления оного, придется делить с дуэньей, госпожой Шароклякиной, и описала матрону, сгустив краски до грани приличий.

Отважного месье Лариса Павловна не испугала, а скорее раззадорила.

— Мадемуазель Абызова, — с ударением на последнюю «а», молил он. — Скажите мне «да»!