Катастеризм

– Я знаю, – вяло махнул смартом Даня, – У меня же тут написано. А вы всех усталых пассажиров расспрашиваете об их усталости?

Карточка с её именем висела и в самом такси, но ему почему-то всё равно было приятно, что она представилась. Что-то было в этом старомодное – и уютное, как само её такси.

– Нет, только симпатичных, – рассмеялась Вика. – Ну а что вы хотите? Я водитель, но я не веду. Нужно же мне хоть чем-то заниматься! А вторая задача водителя какая? Правильно, как у парикмахера: работать за радио, священника и психотерапевта. Но если вам не нравится, я заткнусь.

К колену её летних брюк была приколота булавкой цветастая недоплетённая фенечка, а на экране смарта виднелся какой-то код – Вика его не писала, а, кажется, компилировала. Некоторые строки были подсвечены жёлтым.

Наверное, обучающая программа.

– Да нет, – сказал Даня, – наоборот. У меня сейчас такое в жизни творится, мне радиосвященник – самое то.

– Серьёзно? – отвлеклась от смарта Вика.

У неё было очень живое лицо. Да, устало подумал Даня, наверняка это потому, что чаевые такой Вики напрямую зависят от того, понравится она пассажиру или нет, сумеет ли развлечь его разговором; но даже если так, не верилось, что это просто актёрская игра. Скорее просто характер такой – удачный для профессии.

Интерес Вики выглядел неподдельным.

Даня рассказывал про доктора Шарпа, теломеразную терапию и всё остальное друзьям: и Крейцеру, и Анке, и Горохову, и Ратте, и Ри, и остальным. И у всех были свои мнения: Крейцер, к примеру, нарыл статью о том, что из первого института Шарпа в своё время выгнали, причём за что-то довольно мутное, а Ри, наоборот, всё спрашивала, как вписать в «Плеяды» собственную бабушку. Кто-то восхищался смелостью Дани, кто-то опасался разводки.

И никто не говорил с ним об этом живыми словами.

Оказывается, устной речи тоже может не хватать.

Поэтому Даня вывалил Вике – всё, с самого начала. Вывалил, пожалуй, больше, чем стоило, но кто он такой, чтобы бороться с эффектом попутчика? И про мошенника-коммивояжёра; и про то, как заглохло в полиции дело; как сам он переключился, как много узнал о теломеразной терапии, как решился и убедил родителей. Как странно жить в мире, где «поиски вечной жизни» не саркастический штамп. Как много в этих поисках пришлось заполнять бумажек – ну то есть документы, конечно, были в цифре, это фигура речи, а всё же.

Как потонули в бумажках действительно важные вопросы.

– Понимаете, я же вообще не представляю, – говорил Даня, пьянея от возбуждения. – Как это – если мама с папой помолодеют? Заметьте, я даже не про бессмертие – это вообще что-то… ну, абстракция. Но мне объяснили, что эта терапия буквально обращает время вспять – как… как… как какие-нибудь подтягивающие кремы, но только по-настоящему. Представляете? Я вот нет. Мне даже иногда кажется, я почти надеюсь, что оно не сработает. Потому что если сработает… то что с этим делать?

– А что с этим нужно делать?

Вежливо отложив смарт, Вика всё-таки подтянула к себе коленку и взялась за плетение. Даню это не смутило: нельзя же просто слушать человека и больше ничего не делать.

Даже самую захватывающую историю скучно просто слушать.

– Ну вот… представьте, что вы помолодели – на десять, пятнадцать лет. Речь ведь идёт именно о таких масштабах. Что бы вы стали делать?

– Я? – Вика задумалась, потом рассмеялась: – Покрываться прыщами и мучиться пубертатом.

– Вот именно! А по документам вы – взрослый человек, и у общества, у всяких знакомых есть от вас ожидания… Тут можно, конечно, сказать: «Ну, помолодеет же только моё тело, а разум, душа – короче, опыт – останутся прежними». Только это ведь не так просто! Всё, что есть в нас духовного, очень зависимо от телесного – от запаса энергии, от количества выделяемых гормонов. Никакой жизненный опыт не поможет вам, если снова придёт телесный пубертат! А если поможет, то лишь частично. Ну и речь ведь не только о внутреннем состоянии, но и о реакции окружающих. Если бы вам стало на вид пятнадцать, то, наверное, на работе вас не стали бы трогать, а если десять? Десятилетних на работу пока не берут.

Впереди мигал поворотником хвост соседней машины. Интересно, как скоро поворотники перестанут добавлять в новые модели?

Они ведь нужны только водителям-людям. Автопилоты посылают друг другу информацию о манёврах вай-фаем.

– Ну, ваши родители же не станут десятилетними, – резонно заметила Вика.

– Да уж слава богу, – замахал руками Даня.

– Мне кажется, – задумчиво прибавила она, – что во взрослом возрасте это не такой сильный скачок. Между шестьюдесятью и сорока разница меньше, чем между двадцатью пятью и десятью.

– Ага… а между сорока и мной? Мы же почти ровесниками станем!

Это какое-то лицемерие, сердито укорил себя Даня. Родители не нравятся тебе старыми – но и молодыми тоже не нравятся, быть ровесником с ними ты тоже не готов.

Так какими они тебе нужны?

Мёртвыми на фотографии?

– Представьте, что мама вдруг стала вам ровесницей, – продолжал он тем не менее вслух. – Снова живёт полноценной жизнью. И вот собираете вы компанию, ну там на день рождения и так далее, а ваш друг вдруг начинает за ней… и ведь его можно понять – она же помолодела! Ну то есть, – прибавил он, вдруг устыдившись того, что кидает тень на нравственность родителей, – конкретно так не будет, моя мама по-прежнему очень любит папу и всё такое, но я про принцип!

– Такое бывает сплошь и рядом безо всякого омоложения, – хмыкнула Вика. – И вообще вы делите шкуру неубитого медведя.

– А вдруг будут проблемы? – не слушал Даня. – Чиновники? Документы? Трудности с подтверждением личности? В наших широтах бюрократия и за меньшие странности людей душила. А вдруг Раиса Павловна позавидует, что они помолодели, и подожжёт им квартиру? А вдруг осложнения?

А вдруг они не понравятся мне молодыми? Вдруг я, от самого себя скрывая, люблю их за беспомощность, за зависимость и эту вот душераздирающую нелепость?

– Наверное, если бы они верили в Бога, я бы не стал, – признался вдруг Даня и сам от себя опешил. – Или если бы просто были очень просветлёнными, спокойно принимали старость и смерть. Но они… в общем, всякие глупости делают. От страха.

Клепают против времени щит из цветастых упаковок «Одравита» – нелепый и бессмысленный, как когда в «Цивилизации» въезжаешь на танках в поселение варваров, способных отстреливаться только из арбалетов.

Вика посмотрела на него неожиданно серьёзно.


– Вы, наверное, хотите, чтобы я вам сказала: мол, вы ещё ничего не сделали, можно откатить и просто не ехать на эту вот терапию. Ну, потому что вы не уверены, что поступаете правильно. Да? Ну так вот шиш вам. Никто никогда не уверен. Но, по-моему, когда о такой возможности узнаёшь, то отказаться уже нельзя. Ну просто спать потом не сможешь, зная, что отказался. И да, – пресекла она попытку себя перебить, – мы живём в такое время… сейчас есть вообще много всякого, к чему закон пока просто не готов, так что он отстаёт. Никто и правда не знает, что делать с помолодевшим или тем паче бессмертным человеком. А только знаете что? Я вам как специалист скажу – это всегда так было! Словари отстают от живого языка, законы – от живого общества, и всё это не повод. Так и должно быть. Не парьтесь. Конечно, всё новое стрёмно – а мне не стрёмно как будто! – она неожиданно хлопнула смартом. – Ни хрена в этих закорючках не понимаю, ну не кодер я! А что делать-то? Учиться, учиться и ещё раз учиться. Преодолевать сопротивление среды.

Даня неожиданно понял, что смутно завидует её – ну, кто бы у неё ни был.

Кто-нибудь же наверняка есть, не может не быть.

– Меня другое смущает, – прибавила после короткого молчания Вика. – Вы сказали, что мошенника своего так и не нашли. Ну, полиция не нашла, а вы тоже забили. И так он и гуляет на свободе. Вот это мне не нравится. Как-то несправедливо получилось.

– Справедливость – это социальный конструкт, – хмыкнул Даня. – Её ведь на самом деле нет в природе. Это мы только так говорим, что, мол, за то или иное преступление справедливо наказать так-то и сяк-то. А на деле разным поступкам и наказаниям нельзя придать вес, их не измерить…

– Ой, ну что вы тут разводите? Вы же понимаете, о чём я. Вы взялись искать, а потом бросили. Не стыдно?

Если бы тогда Шарп и Робертсон не заговорили с ним из секретера, он не ехал бы сейчас из офиса «Плеяд». Может, не так это плохо, когда тебя отвлекает от скучного что-то более интересное?

– Вообще-то искать мошенников – работа полиции, – обиделся Даня.

– И если они не справились, то что, всё пучком?

– Ну, я писал в одну контору… думал, там помогут… но мне не ответили.

– Так напишите в другую!

– Да уж времени-то сколько прошло!

Вика снова задумалась, прикусив кончик фенечной нитки. Зубы у неё были очень аккуратные.

– В Питере, кстати, есть одно место… я туда иногда вожу человека, – медленно сказала она. – То есть я, конечно, много кого много куда вожу…

– …И не водите на самом деле…

– Верно, – хихикнула Вика, – не вожу. А место всё-таки есть. Я про эту контору немного читала – мне кажется, там смогут для вас подыскать…

…а за аккуратными зубами – острый язычок.

– Слушайте, – в порыве странного вдохновения перебил Даня, – а вы играете в Firegaze?

Какой бы говорливой ни была Вика, а тут и она сбилась.

– Только казуально.

– Не поймите меня неправильно, я сейчас ни на что не намекаю… и когда я говорю «ни на что не намекаю», я имею в виду, что не намекаю на секс. Так вот: уже вечер, ваш рабочий день наверняка заканчивается. Не хотите зайти ко мне, поужинать и погонять в Firegaze?

Дане нравилась его цифровая жизнь и вполне нравилась цифровая лига. Но сейчас он почему-то неожиданно и остро представил, как весело, должно быть, не только слышать напарника в наушниках, но и видеть его лицо. Шутить вживую и запускать друг в друга контроллером после поражения.

Выпить в конце концов.

Как хорошо это отвлекает от дрелью долбящей по мозгам мысли:



а всё-таки – я правильно поступаю?



Цифровая жизнь позволяет представать таким, каким хочется быть, а не каким слепила тебя природа. Но есть и обратная сторона: слепив себя, никуда уже от этого образа не денешься. Не выдашь случайно свою слабость.

А выдавать слабость – это не всегда плохо.

Иногда, сбиваясь, рушишь свой аргумент и предстаёшь дураком.

А иногда – даёшь кому-то понять, что тебе сейчас… одиноко?

– Вы же понимаете, что звучите как форменный маньяк, правда? – фыркнула Вика – без отторжения, впрочем. – Хоть бы в кафе позвали.

– Не люблю кафе. Но, если хотите… – Даня покрутил головой. – Если хотите, возьмите с собой регистратор, запустите трансляцию. Вот прямо в прямом эфире – как идёте ко мне, что мы делаем. Я не против.

– Чтобы, если вы меня расчлените, меня нашли по записи с видеокамеры. Это же так славно работает! – Смерив его глазами, Вика вздохнула. – Ну не расстраивайтесь. Всё на самом деле проще и печальнее. Вы вот жалуетесь, что все важные документы требуют заверять лично, хотя могли бы по удалёнке, а я, например, могу лишь позавидовать вам и вашей привычке к офисным часам. Мой рабочий день, то есть рабочий вечер, ещё только начинается. И хоть делаю я в этом такси абсолютно ни хрена, выйти тоже не могу – мне за просиживание тут штанов деньги платят. Да и пить мне всё равно нельзя. Сорян. – Она помялась, потом запустила руку за сиденье и вытащила ещё одну цветастую фенечку вроде той, что была приколота к её колену, но готовую. – Вот. Хотите? Аутентичное плетение из Непала, сама сделала. Вообще-то они по две пятьсот идут, но вам отдам так. На удачу.

Жест был милый и тёплый, как и вся Вика, и всё её такси, но Даня, помявшись, всё же мотнул головой:

– Не. Не серчайте и вы. У меня с детства такая примета… как только начинаю закладываться на удачу, она тут же и улетает. Любые талисманы и амулеты работают наоборот. Так что попробую всё-таки отталкиваться от старого доброго рацио. – Вика, кажется, расстроилась, и он поспешил прибавить: – Давайте так: возьму, если мы с вами ещё раз встретимся – и вы к тому времени не передумаете. Идёт?

Она прыснула:

– Вы же понимаете, что таксисты сами выбирают, какой заказ им брать? Так что если мы встретимся снова, то это потому, что я вас выберу?