Картина маслом

— Ничего! Выяснять обстановку. Надо знать, сколько бойцов и сколько заложников. Просто так соваться нельзя, можем кучу гражданских положить! И погоны…

— Вижу еще человека. В руках у него тубус.

— Гранатомет?

— Нет. Судя по всему, зенитный ракетный комплекс…

Час от часу не легче! Они что, решили самолеты сбивать?

— Понял тебя. Доложу наверх про крышу. А ты смотри. В оба смотри! Не дай бог, просмотришь!

— Понял… Продолжаю наблюдение.

Куча тряпок на крыше лежит недвижимо, как обычный строительный мусор…





* * *


— Кто из вас работник музея? Встать! Ну, быстро!

А это зачем? Ход какой-то новый, нестандартный. Ведь не только экскурсантов от касс и в залах хватали, но кого-то и из персонала прихватили! Боевики ведь не разбирались, кто есть кто, — гребли всех подряд, в том числе из служебных помещений. Вот и надёргали.

— Встали, а то сами найдем!

Ну да, найти не трудно. Все музейные работники похожи друг на друга, все примерно одного возраста, все в одежде одного покроя. Как в форме.

Они поднялись. Женщины плачут беззвучно от страха. Мужчины угрюмы, стоят молча. Мужчин гораздо меньше. Один не встал, только руку поднял. Это охранник. Похоже, встать не может, потому что ему что-то сломали.

— Кто из вас главный начальник?

Заложники молчат, отводят глаза.

— Ну-ка, ты, иди сюда!.. — Боец в маске ткнул пальцем в смотрительницу, выволок из шеренги, встряхнул, приставил ствол к виску.

Это же Осман! По голосу и по манере командовать узнать можно. Никакая маска такого не скроет.

— Ну, и кто начальник? Сейчас тебе… башку разнесу! — Вдавил дуло в голову.

Служительница подняла дрожащий пальчик:

— Вот он… Владимир Петрович. Заместитель директора.

И этот под раздачу попал… Стоит, смотрит в пол. Страшно из уютного кресла да сюда, под автоматы. Плечи вздрагивают, но держится. Спросил дрожащим голосом:

— Что вы хотите?

— Со мной пойдешь! Картинки выбирать, — хмыкнул боец.

Бойцы заржали.

— Но это нельзя… Это шедевры, их немыслимо трогать!

— А моих братьев можно было трогать? Можно было в «Белый лебедь»? Заткнись, покажешь, какие лучше брать.

— Берите… любые. Зачем выбирать? Здесь одни шедевры.

— А мне не любые, мне самые лучшие нужны. Вот ты мне их и покажи. Шагай. — Толкнул сильно в спину. — Трое со мной, чтобы нести. — Отправились в соседние залы.

Зачем им картины? Что у него на уме?

Притащили, свалили картины на пол в кучу, как дрова. По фиг им, кто здесь Рембрандт, кто Караваджо…

Послышалась команда:

— Ставьте портреты в окна. Да не по одному, в несколько слоев!

— Но это же… Это же известные полотна! — не выдержал, всплеснул руками зам. — Так нельзя! Это достояние цивилизации. Потомки…

— А мне на них тьфу, — смачно плюнул Осман на ближайшую картину. — А ты затихни, а не то… — Он угрожающе поднял ствол, ткнул в лицо заму.


У Владимира Петровича подогнулись колени.

— Живее, пихай их в окна… Плотнее!..

А вот это не шутка — заткнуть окна, через которые могут ворваться группы захвата, мировыми шедеврами. Это сильный, убойный ход! Как через полотна проникнуть — будут резать или ногами, прикладами пробивать? Нет, вряд ли! Точный расчет! Такой «материал» закроет окна лучше, чем мешки с песком или бронированные листы, потому что бронированные листы можно вынести взрывчаткой. А картины? Кто их станет взрывать?

Резкий оклик:

— Давай быстрее!

Бойцы разобрали картины, стали втискивать их в проемы окон, не церемонясь, так что трещали рамы и хрустели холсты.

— Давай пихай!.. И сюда!..

Заложники смотрели на происходящее с ужасом. На пару минут они даже забыли о себе. От такого святотатства кровь стыла в жилах.

Захрустел, лопнул холст. Картина разошлась, развалилась на две части.

Музейные работники не могли сдержать крик, женщины от ужаса закрыли лица руками. Всю жизнь с картин пылинки сдували. А тут!..

Дьявол командует:

— Брось эту. Тащи другую!

Полотно бросили под ноги. Прошлись по нему, как по фанере. Берцами по средневековым лицам.

— Давай живее! И двери завалите до самого верха… И вон ту бабу каменную тащите, голую. Валите ее поперек порога. И того мужика… А между ними пулемет.

Чем не дот? Картины стаскивают в груды, пихают, ломают, наступают на них…

— Это какое-то варварство, так нельзя! — не выдержал, возмутился какой-то иностранец. — Этого господь бог не должен допустить!

— Что он сказал? — вскинулся Осман. — Вот этот! — указал пальцем. — Переведи! — повернулся он к гиду.

— Он сказал, что так нельзя. Что это… варварство. Что господь бог не позволит…

— Да?.. А ну тащите его сюда!

Иностранца поставили перед ним.

— Варварство, говоришь? А баб голых малевать?.. Стыдобу такую! Это ваш бог позволяет? Дайте ему картину! Вон ту, — указал пальцем.

Принесли картину.

— Нож!

Сунули иностранцу в руку нож.

— Режь! А ты переводи. Скажи, пусть разрежет ее. Вот так… — взмахнул рукой.

— Что он сказал? — вздрогнул иностранец.

— Он требует, чтобы вы… Чтобы вы разрезали картину.

— Это нельзя… Это невозможно… Это известный художник шестнадцатого века!

Осман повернулся к гиду.

— Что он сказал?

— Он говорит, что не может. Это очень известная картина. Мировой шедевр.

— А вот так может? — Осман приставил пистолет к голове иностранца. — Пусть режет или я ему башку снесу!

Бойцы одобрительно зашумели. Умел Осман понравиться. Знал, как это сделать.

Но иностранец почему-то не испугался. Он покачал головой, поднял руки к лицу, зашептал что-то. Похоже, что принял решение, которое не подходило Осману. А он всегда добивался своего.

Странные они, эти джентльмены…

— Молится? Не боится? Гордый?.. А если так!

И Осман перевел оружие на гида — милую, молодую, симпатичную девушку. Прицелился между глаз.

— Если я тебя пристрелю вместо него? Переведи.