Кафка на пляже
Часть 42 из 85 Информация о книге
Я немного покусал губы, потом спросил: – А вы не хотите выбраться из этой шкуры? – Ты имеешь в виду – из тела? Я кивнул. – В переносном смысле или в прямом? – В любом, – ответил я. Осима откинул волосы со лба, прижал их рукой, открывая белый лоб. Я представил, как под этим лбом бешено крутятся шестеренки его мыслей. – А ты бы хотел? – ответил он вопросом на вопрос. Я втянул воздух. – Как сказать… Моя шкура меня совершенно не устраивает. Она мне никогда не нравилась. С самого рождения. Я ее ненавижу. Лицо, руки, кровь, гены… все это проклятое родительское наследство. Как бы я хотел от него избавиться… Это как из дома уйти. Осима посмотрел на меня и улыбнулся: – У тебя замечательное тренированное тело. Лицо очень красивое. Уж не знаю в кого, а впрочем, какая разница. Может, немного своеобразное. Но ничего плохого в этом нет. Мне, во всяком случае, нравится. Поворот головы – замечательный. И с самой головой все в порядке. И между ног тоже. Остается только позавидовать. Скоро все девчонки по тебе с ума будут сходить. И чего ты недоволен своей шкурой – не пойму… Я покраснел. – Вот. Так что я проблем не вижу. А вот мне действительно моя шкура категорически не нравится, – продолжал Осима. – Само собой. Так себе экземпляр, что ни говори. Ужасно неудобный, если рассуждать категориями «удобно-неудобно». И в то же время в душе я вот что думаю. Если оболочку и внутреннее содержание местами поменять… то есть рассматривать оболочку как внутреннее содержание, а внутреннее содержание считать оболочкой, то как-то легче понять смысл нашего существования. Я посмотрел на свои руки. Подумал, как много тогда на них было крови. Въяве ощутил, как она липнет к пальцам, Я думал о своем внутреннем содержании и оболочке. О собственном «я» – сути, заключенной в оболочку, которая тоже – мое «я». Но в голове была только кровь. Кровь и никаких других ощущений. – А как Саэки-сан? – спросил я. – Что – как? – У нее тоже, наверное, есть проблемы, которые надо решать? – Это лучше у нее спросить, – ответил Осима. В два часа я приготовил кофе, поставил чашку на поднос и пошел к Саэки-сан. Она сидела за столом в своем кабинете на втором этаже. Дверь была открыта. На столе, как обычно, разложены листы писчей бумаги, авторучка – колпачок на ней был завернут. Руки Саэки-сан лежали на столе, глаза смотрели в пространство. Невидящий взгляд обращен в никуда. Вид у нее был немного усталый. За спиной открытое окно, белые тюлевые занавески колыхались под порывами ветерка, который обычно задувает в начале лета. Все это напоминало красивую аллегорическую картину. – Спасибо, – сказала она, когда я поставил на стол кофе. – У вас вид усталый. Саэки-сан кивнула: – Да. Из-за этого, наверное, совсем на старуху похожа. – Ну что вы, Саэки-сан. Вы всегда замечательно выглядите, – сказал я, не кривя душой. Она рассмеялась: – Приятно разговаривать с воспитанным молодым человеком. Я покраснел. Саэки-сан показала мне на стул. Тот самый, на котором я сидел накануне; он стоял на том же месте. Я сел. – Я уже привыкла к тому, что устаю. У тебя, верно, таких проблем нет? – Думаю, нет. – Конечно, в пятнадцать лет я думала так же, как ты сейчас. Она взяла чашку с кофе и не спеша сделала глоток. – Тамура-кун, скажи – что там у нас за окном? Я посмотрел в окно. – Деревья, небо, облака. Птицы на ветках сидят. – Обычная картина, как везде. Да? – Да. – А теперь представь, что завтра ничего этого уже не будет. Этот вид сразу приобретет для тебя исключительную ценность. Правда? – Наверное. – Тебе такие мысли в голову приходят? – Приходят. Саэки-сан удивленно посмотрела на меня: – Когда же? – Когда о любви думаю, – сказал я. Саэки-сан едва заметно улыбнулась, и какое-то время улыбка не сходила с ее губ. Словно маленькая невысохшая лужица, оставшаяся на земле после того, как ее летним утром поливали. – Ты влюбился, – проговорила она. – Да. – Поэтому ты день за днем находишь в ней, в ее лице, во всем ее образе что-то особенное, драгоценное? – Да. Такое, чего я вдруг могу лишиться. Саэки-сан задержала на мне взгляд. Она больше не улыбалась. – Вот представь: сидит птичка на веточке. Ветка сильно раскачивается на ветру. А вместе с ней ходит ходуном все, что попадает в поле зрения птички. Правильно? Я кивнул. – И что, по-твоему, делает птичка, чтобы стабилизировать визуальную информацию, которую она получает? Я покачал головой: – Не знаю. – Ей приходится головой водить – вверх-вниз, вверх-вниз. Приноравливаясь к колебаниям ветки. Понаблюдай как-нибудь за птицами, когда ветер сильный будет. Я часто из окна на них смотрю. Страшно утомительное дело, тебе не кажется? Жить так – все время тряся головой в такт качающейся ветке, на которой сидишь. – Кажется. – Но птицы привыкают. Для них это совершенно естественно. Они делают это бессознательно, поэтому и устают не так, как мы себе представляем. Но мы-то люди и, бывает, устаем. – Значит, вы на веточке сидите, Саэки-сан? – В каком-то смысле, – сказала она. – И ветер временами дует очень сильно. Саэки-сан поставила чашку на блюдце и сняла с авторучки колпачок. Пора было уходить. Я поднялся со стула. – Саэки-сан, я очень хочу спросить у вас одну вещь, – набравшись смелости, сказал я. – Что-нибудь личное? – Личное. Может, невежливо с моей стороны… – Но вопрос-то важный? – Да. Для меня – очень. Она положила авторучку на стол. В ее глазах мелькнуло безразличие. – Ну хорошо. Спрашивай. – У вас есть дети, Саэки-сан? Набрав в легкие воздуха, она молчала. Лицо сделалось бесстрастным, всякое выражение медленно сошло с него, а потом вернулось – будто праздничное шествие, которое, пройдя по улице, через некоторое время снова оказывается на том же месте. – Почему тебя это интересует? – У меня есть личная причина. Я не просто так спрашиваю. Саэки-сан взяла толстый «монблан», проверила, сколько в нем чернил. Подержала увесистую авторучку и, опять положив ее на стол, подняла глаза на меня: