Я не ангел

– щеки как у младенца.

От всего этого можно впасть в отчаяние. Но зачем впадать в отчаяние? Ноги не вырастут, грудь не уменьшится, щеки не похудеют. Но у меня есть свои плюсы: я бультерьер. Мама говорила: «Ты как бультерьер, если что-нибудь захочешь, ни за что не расхочешь». Я хочу учиться, кем-то стать, чего-то добиться!

– А почему это сомнительное удовольствие… ну, спать с Глебом? – спросила я. Все-все было понятно, кроме этого. Может, если она гинеколог, то как-то умеет понять, с кем будет хорошо, с кем нет. Научит.

АС отмахнулась от меня, как от мушки, весело. Она очень классная.

– Так ведь еще неизвестно, каков он в постели. Думаю, не очень, он такой напыщенный… Может, он Эмме первым надоест. Вообще, девочки, зарубите себе на носу: секс не главное, главное – любовь… Любовь к себе. Вы, главное, любите себя, а хороший секс приложится.

– Ты так говоришь, будто главное – это выйти замуж, зачем вы тогда отдали меня учиться? – привычно возразила Эмма.

Кажется, этот разговор был не в первый раз.

АС сказала: «Так, понятно…», и закурила, курила уже третью сигарету. Она была похожа на репетитора тупого ученика. Как будто она ему про квадратные уравнения, а он ей: «Можно машинку покатать?».

– Стань ты хоть кем, а твое место в мире определяется твоим мужем. Успех женщины – это не ее достижения, а муж! Например, если ты замужем за состоятельным человеком, а Беата сама зарабатывает себе на жизнь, то ты на коне, а ее жизнь не удалась.

– Мама!

– А что? Я же для примера.

Я не обиделась. Она говорит то же, что мама, только весело, но смысл тот же: секс не главное, любви нет, люби себя, и будет тебе счастье.

– У Глеба есть будущее, он защитит диссертацию…

– О-о, диссертация! И что?! Сейчас начнутся другие времена, диссертацией сыт не будешь. У твоего Глеба, между прочим, и характер не очень, он тебе еще покажет козью морду с мышиным глазом.

Я за спиной АС состроила рожу, как будто я козья морда, Эмма хихикнула.

АС говорила с Эммой так, будто она не прожила со своей дочерью всю жизнь! Как будто Эмма только что появилась в доме, и пока Эмма сидит в ночной рубашке в кровати, ей нужно быстро научить ее, как жить. Неужели они никогда не разговаривали ни о чем по-настоящему важном?

– Эмма, кто тебе сказал, что ты должна заботиться о муже, поддерживать? Это о тебе должны заботиться, тебя должны поддерживать, тогда тебя будут любить.

– Но разве ты не заботишься о папе?

– При чем здесь папа, с папой все в порядке, – отмахнулась АС. – Запомни: мужчина любит женщину, которая не дает, а берет! Ты должна брать, он – давать. А твой Глеб не тот человек, не тот, не тот!

– Но мама! Почему ты говоришь о замужестве именно сейчас? Мне же двадцать исполнилось, а не сорок!

– Потому что я прекрасно знаю, что будет дальше. Как гинеколог тебе говорю, ты начнешь спать со своим Глебом без брака, забеременеешь и выйдешь за него замуж уже беременной. И что? Те же яйца, только сбоку…

– А ты как гинеколог выпиши мне противозачаточные таблетки, – подсказала Эмма. Она все еще сидела в кровати в ночной рубашке, так что вышло не иронически, а по-детски.

– Таблетки вредно. Свечи можно… Да ты их вставишь не туда, – засмеялась АС. – Сначала научись посуду мыть… Все, разговор закончен. У меня есть подходящий человек. Я нашла для тебя хороший вариант, прекрасный вариант.

Вот это да! Как будто я в театре смотрю пьесу Островского! Маменька убеждает наивную девицу, что брак не любовь, а сделка, перебирает женихов… Значит, Эмма – товар? Я тоже товар? Чур, я самая крутая в мире кожаная куртка! Нет, я – норковая шуба, продаюсь за миллион!

– Молодость и красоту нужно правильно инвестировать. Куда? В свою будущую жизнь! Выгодно продать свою красоту и молодость не стыдно, стыдно просчитаться… Что? Тебе не нравится, что ты товар? Господи, Эмма, тебе двадцать лет, а ума кот наплакал: в этом мире все товар. Я старалась воспитать в тебе уверенность в себе, в том, что ты достойна самого лучшего, можешь выйти замуж за английского принца, и он будет тебя благодарить, а не ты его. Ты – лучшая, – как гипнотизер, произнесла АС.

Ух ты, как круто! Здесь прямо другой мир! У нас в Витебске в голову никому не придет сказать девочке, что она лучшая. У нас это считается неприличным, нескромным. Когда маме говорили про меня: «Какая симпатичная у вас девочка», она тут же пугалась и оттаскивала меня в сторону: «Вы мне ее испортите!» Как будто я тут же захочу жить не своим трудом, а красотой, и стану проституткой. Разве ей могло прийти в голову воспитывать во мне уверенность в себе?.. Я посмотрела на Эмму и АС, подумала, может, мне только кажется, что я норковая шуба, а на самом деле я товар второго сорта…

– Так, Эмма, вечером кое-кто придет. …От тебя ничего не требуется, только помнить, что ты лучше всех, – и вдруг по-деловому жестко добавила: – Глеба пока попридержи на всякий случай.

И вышла. Если бы АС была моей матерью, я бы лучше знала, как жить.

– Мама! Мы живем не в девятнадцатом веке!.. – вслед ей крикнула Эмма.

АС заглянула в комнату.

– А с девятнадцатого века ничего не изменилось, п…а все на том же месте! Я тебе как гинеколог говорю!

И вышла с победой.

Кажется, она сказала «п…а». У нас в Витебске невозможно, чтобы нормальная мама дочке так сказала, у нас это слово можно услышать только на улице от пьяного.



… – Прости-прости за все это… за то, что мама сказала, что я лучше всех, – виновато сказала Эмма. – Для твоей мамы ты была лучше всех! …Ты вчера сказала, что твоя мама умерла во сне… значит, она не страдала… Ты хочешь об этом поговорить?

Эмма такая хорошая, что рядом с ней я чувствую себя моральным барахлом. Невозможно представить, что она врет или хитрит.

Почему я сказала, что мама умерла во сне?


А почему я сказала, что она умерла?

Да потому что это само сказалось!.. …Это так красиво: полька из рода Ленцких умерла во сне… Мама закричала бы: «Нет у тебя ни стыда ни совести, ты врунья, свинья, скотина бессовестная, похоронила мать раньше срока, вот теперь живи с этим, раз уже соврано!».

Да, конечно, я виновата… или виновата немножко. Кто-то так говорил, кажется, Анна Каренина? Я не хотела бы быть Анной Карениной. Не хочу влюбиться и пропасть! Я была бы княгиней Бетси, она красивая и богатая, у нее всегда все в порядке. …Если бы я чуть позже родилась, могла бы случайно и революционеркой стать, смотря куда меня бы занесло. А если бы я еще позже родилась, я бы стала послом, как Александра Коллонтай… Что лучше, послом или женой посла? Женой лучше – ответственности никакой, ходишь на приемы в красивых нарядах, и все.

Мне стыдно, что Эмма меня жалеет, чуть не плачет, стыдно, что я так ужасно наврала, врунья, свинья, скотина бессовестная, но… Но ведь это не моя мама умерла, а мама Беаты Ленцкой!

– …Послушай, ты только не обижайся… обещаешь? Можно я подарю тебе розовый свитер? И сережки с зелеными камнями, они тебе пойдут к глазам… Можно? А то у меня день рождения, подарки, а у тебя нет.

Откуда Эмма знает, что я не люблю чужие дни рождения за то, что подарки не мне?

– Спасибо, нет. Мама бы не одобрила… Она ведь все видит… с небес, – сказала я. Кажется, Бекки Шарп чуть что восклицала: «О-о, что бы на это сказала моя бедная мать!». – Понимаешь, у моей мамы были строгие правила. Женщины из рода Ленцких не принимают в подарок драгоценности. Ни при каких обстоятельствах. Вот просто никогда.

Эмма расстроенно извинилась:

– Прости, я понимаю, поляки очень гордые…

– Точно. Да. Вот именно. Мы очень гордые. Мама не одобрила бы сережки, а розовый свитер она бы одобрила.

– Ой, спасибо тебе! – обрадовалась Эмма.

Я сказала «ой, спасибо тебе», мы посмеялись, я надела розовый свитер. Господи, как я счастлива! Он с вышивкой!

Вечером придут гости, Глеб и Хороший Вариант… Мы будто продолжаем жить в пьесе Островского, женихи приглашены к обеду: маменька, само собой, радеет за богатого жениха, но у любви, то есть у бедного жениха, есть шанс.



…Есть ли у меня план?

Есть ли у вас план, мистер Фикс? Конечно есть, целых три!

1. Помочь Эмме выйти замуж за Глеба.

Мы с Эммой придумали как. Мне нужно соблазнить Хороший Вариант, чтобы все увидели, что он ко мне пристает. АС поймет, что Хороший Вариант на самом деле Ненадежный Вариант, и Эмма выйдет замуж за Глеба.

2. Надеть Эммину белую рубашку.

Рубашка мала мне в груди, я похожа на пионерку-переростка, но Эмма говорит, что в маленькой черной юбке и белой рубашке я выгляжу не как пионерка-переросток, а, наоборот, как звезда, скромно и сексуально.

3. Отдать ИС телеграмму из Тбилиси.

…Но зачем отдавать телеграмму? Ведь никто не умер. Потихоньку вытащу сумку из-под вешалки, когда пойдем гулять, вынесу под курткой, выброшу в первую же урну. В телеграмме точно ничего нет про похороны! Раз никто не умер, так и черт с ней, с телеграммой.

Розовый свитер мой! УУУУ! Жизнь дает все, что хочешь, нужно только правильно захотеть!





Давид, Герой и дура




Я больше не жалел, что приехал: у меня появилась сестра, семья. Все собрались на кухне, Беата с отцом играли в шахматы, Эмма сидела рядом, прижималась головой к его плечу, но болела за Беату. Они с Беатой все утро резали овощи для салата, Эмма поранила палец, и Алена Сергеевна пояснила мне: «Твоя сестра вечно то порежется, то ударится». Моя сестра. Хорошо, что я в это время чистил луковицу.

Алена Сергеевна отправила Эмму отдохнуть, чтобы она хорошо выглядела к вечеру. Беата проиграла отцу партию в шахматы, сказала: «Ой, ну я дура… а давайте еще сыграем?», выиграла, загордилась, заблестела глазами, попросила отца: «Можете сказать, что я молодец!».



…Мы сидим в гостиной за столом, отец и Алена Сергеевна после ужина оставили нас одних. Нас пятеро. Беата, Эмма, Глеб, Ювелир. А кто же пятый?.. Ну да, пятый я. Я поглощен Беатой и ее пуговками, не в том смысле, что Беата вызывает у меня физическое влечение, я бы не решился испытывать к ней влечение. Да, я совершенно уверен, что разумный человек в состоянии контролировать физическое влечение. Беата теребит пуговки тесной белой рубашки, пуговки расстегиваются, она застегивает их и снова расстегивает, у нее очень красивая грудь.

Эмма ведет себя как хозяйка дома, как будто каждый из нас очень важный для нее человек.

Глеб, образец всего самого лучшего (привлекательная внешность, особая аккуратность в одежде, бойкость, хорошие манеры)… похож на сына наших соседей, которого во дворе называют «ломазо». Смысл этого слова немного иронический – «красавчик и паинька, но что-то в нем не так…».

Ювелир – взрослый. Мы с Глебом еще в проекции, а Ювелир – состоявшийся человек. У нас в Тбилиси профессия ювелира категоризировала человека куда больше, чем, к примеру, профессия инженера, учителя, продавца. Когда о дяде Вано (бархатный пиджак дяди Вано был на мне, а куртка дяди Вано висела в прихожей) говорили «ювелир», это означало, что дядя Вано богатый, независимый, смелый и решительный: всем понятно, что право работать с драгоценными металлами принадлежало государству, и нужно было уметь обойти закон. Законы, что в Тбилиси, что в Ленинграде, были одинаковыми, и Ювелиру, как и дяде Вано, нужно было иметь определенные качества: не бояться риска и уметь лавировать.

Качества «не бояться риска и уметь лавировать» принадлежали этому взрослому, приглашенному для Эммы человеку как бы априори, по профессии, а что касается его частных свойств, то он был вылитый Аль Пачино в роли Майкла Карлеоне из «Крестного отца»: обаяние, действующее даже на меня, мягкое остроумие, когда не хохочешь, а улыбаешься, ощущение, что он сможет защитить, если понадобится. Очень обаятельный человек.

Ювелир принес Эмме в подарок подвеску своей работы, Беата восхищенно сказала: «У-у-у, какая прелесть», Глеб вежливо улыбнулся со словами: «Эмма очень боится жуков». Подвеска – серебряный жук с тонкими лапками.

Между Глебом и Беатой наметилось противостояние. Беата с этим своим чудесным шипящим польским акцентом (только я знаю, что это имитация) рассказала о детской дружбе с Эммой, об отце-художнике и умершей маме. Глеб отозвался вроде бы заинтересованно, но на самом деле подло: