Исход

– Эта незнакома, – уверенно заявила Сундукова и отвернулась от Ольги.

– В таком случае, как вы объясните наличие в своей комнате её фотографии?

– Чего-о? Я её знать не знаю, какая там фотография?..

– Вот эта фотография, – адвокат подошёл к Сундуковой и действительно протянул ей карточку. – Свидетель Сикорский сообщил следствию, что убитый Садовский нашёл эту фотографию у вас в комнате. Подтверждаете ли вы слова Сикорского?

– Ой, – пискнула свидетельница, а Ольга впилась в неё глазами.

– Так знакома вам эта фотография или нет? – повторил адвокат.

– Ой, – снова пискнула Сундукова. – Знакома, чего там!

– Это ваша фотография? В смысле, она принадлежит вам?

– Принадлежала. Пока…

– Пока – что?

– Пока гость один не унёс.

– Что это за гость?

– А я почём знаю!.. Студентик…

– Зачем же он унёс?

– А пёс его знает!

– Что же он сказал вам, когда уносил?!

– А ничего не сказал! Ругаться почал. Где, говорит, взяла. А я – чего? Пофасонить хотела, подруга, говорю, моя. Уж больно она мне нравилась – красивая!.. А он давай кричать: врёшь, говорит, тварь. Схватил карточку да и убёг. Ещё и по морде мне съездил. А этого не полагается, я и хозяйке могла сказать…

– Где же на самом деле взяли вы фотографию? – перебил адвокат Сундукову.

– А где взяла? В ателье и взяла… Зашла карточку сделать – мы, знаете, не часто выходим. Хотелось мне давно карточку сделать в шёлковом платье – домой послать, пусть поглядят на меня, позавидуют. Ну а тут в витрине – она. А я люблю красивых, ну и выпросила у фотографа… Добрый такой старичок… У меня и другие карточки есть – красивых. Гость один знает, что я люблю, ну и дарит… А где берёт – не моего ума дело. Ясно же – подарок…

– Значит, вы подтверждаете, – перебил адвокат Сундукову, – что эту фотографию, – он поднял руку с Ольгиной карточкой, – вы лично взяли в ателье Оцупа на Литейном проспекте?

– А чего ж не подтвердить, коли так и было?

– Так вы подтверждаете или нет?

– Охотно.

– Скажите: да или нет.

– Да.

На этом свидетельницу Сундукову отпустили.

Господи, как всё просто! Олимпия, оказывается, любит красивых и выпросила карточку в ателье с попугаем. А потом, красуясь перед Садовским, назвала Ольгу своей подругой.

«Не забудь, как мы вместе сидели,

И как ты улыбалася мне», –





вспомнилось почему-то Ольге. Эти женщины, которых ещё недавно Ольга презирала, казались ей теперь самыми несчастными существами. Кто знает, быть может, эти карточки красивых и, как могло показаться, счастливых дам и девиц – едва ли не самая большая радость, какая-нибудь потаённая мечта для этой Олимпии, а попросту говоря – для крестьянки Адвотьи Сундуковой. Приехала она в Питер пытать счастья, а вместо этого – угодила в клоаку, из которой выбраться невозможно, да и некуда. А те, кто толкнул её в эту клоаку, её же и презирают. Всё, что ей остаётся – любоваться нарядными красавицами на фотографиях и воображать их своими подругами.

Но самым непостижимым и неприятным для Ольги стало странное чувство общности с этими женщинами – с Маней, с Капитолиной, с Олимпией Сундуковой и прочими несчастными…

Пригласили тем временем фотографа Александра Оцупа, узнавшего как Ольгу, так и Сундукову и подтвердившего рассказ последней. Пригласили Пашу – приходившую прислугу – и та сообщила, что «хозяева ладно жили, полюбовно».

Потом свидетелей стал вызывать защитник. И снова предстала перед публикой Наталья Максимовна, всё такая же величественная и преисполненная неведомой гордости.

– Скажите, свидетельница Штерн, – начал адвокат, – что побудило вас обратиться к градоначальнику с просьбой о выселении Ольги Александровны Ламчари из Петербурга?

Вопросы защитника Наталье Максимовне определённо не нравились. Она снова нахмурилась.

– Это… для сына, – сказала она. – Это сын писал. Я не могла писать за него – он в совершенных летах.


– Вот это прошение, – объявил адвокат и потряс в воздухе пачкой листов. – Действительно, подпись под документом принадлежит вашему покойному сыну – Сергею Милентьевичу Садовскому. Но само прошение написано вашей рукой – это подтвердила экспертиза. А вот, что показал на предварительном следствии свидетель Запоев: «Это я посоветовал госпоже Штерн написать прошение на имя градоначальника, чтобы досаждавшую её сыну мошенницу Ламчари выселили из Петербурга. Госпожа Штерн охотно согласилась и даже намеревалась писать от своего имени. Когда же я объяснил ей, что сын её совершеннолетний, а потому сам должен подписывать такие бумаги, она сказала, что запишет текст прошения с моих слов, а подпись сына постарается заполучить потом. Она отнесла прошение в больницу, где лежал её сын, болевший, кажется, тифом. И действительно вскоре заполучила его подпись. “Особенно и мучиться не пришлось”, – так она сказала тогда и была очень довольна».

Зал загудел возмущённо.

– Так как же, свидетельница Штерн, – снова приступил адвокат к Наталье Максимовне, – вы сами писали прошение со слов Запоева или его писал ваш сын?

– Сама писала, – недовольно ответила Наталья Максимовна. – Запоев диктовал, а я писала. Потом сыну отнесла, он подписал. Сын болен был, а я – мать, мой долг – помогать моим детям и ограждать их от зла…

– Какое же зло видели вы в подсудимой?

– Я уже говорила и ещё скажу: она мошенница и публичным ремеслом занималась… возможно… Были такие подозрения… Хотела замуж обманом выйти за моего сына.

– Разве сын просил вас помогать ему?

– Он болен был и не мог просить.

– Кстати, о вашем прошении… Поскольку податель более не может жаловаться на чинимые ему злочинства, бумаге ход не дан. Остаётся немало куда более злободневных дел-с, нежели защита покойников от надоедливых невест. А теперь скажите, помогали ли вы сыну в других делах? Например, в финансовых.

– Ну… Было и помогала…

– Пожалуйста, расскажите суду, какую именно помощь вы оказывали вашему сыну.

– Нечего тут рассказывать! – отрезала Наталья Максимовна. – У него капитал небольшой от отца. Надо было умножить, разместить хорошо… Вот я и помогала…

– Ну что ж, – согласился адвокат, – если нечего рассказывать – у меня всё…

Но после Натальи Максимовны пошли и вовсе невозможные свидетели. Сначала появился Туманов и заявил, что Ольга Александровна Ламчари – существо невиннейшее, наивное и обмануть никого не способна. Напротив, она сама стала жертвой обманщиков, таких как покойный Садовский и ныне здравствующий Сикорский.

– В чём же они её обманывали? – уточнил адвокат.

– Да тем, что морочили. Садовский обещал на ней жениться, а за глаза смеялся. А Сикорский подначивал. Если бы Садовский был честным, порядочным человеком, он был бы обязан жениться на Ламчари. Но поскольку порядочным человеком Садовский не был, то и удивляться теперь нечему.

После Туманова перед судом по очереди предстали Квитка и Зайцевский, заверившие суд в сугубой порядочности девицы Ламчари, в чём лично оба они имели возможность убедиться. На смену же этой парочке явился вдруг сам Аполлинарий Матвеевич Искрицкий, и Ольга, к своему удивлению, обнаружила, что это и есть самый близкий для неё человек – ничьему появлению она так не радовалась.

– Скажите, свидетель Искрицкий, где и как вы познакомились с подсудимой? – начал расспрашивать адвокат.

– В Харькове. Приехали ко мне господин Зайцевский с моим племянником и привезли девицу Ольгу Ламчари чуть живой. У меня она упала в обморок и долго потом была в горячке. Идти ей было некуда, я оставил её у себя и выходил. Потом, снабдив средствами, хотел ей помочь устроиться – замуж хотел её выдать. Но она, соблазнённая упокоившимся Садовским, бежала с ним в Москву.

– А почему господин Зайцевский вместе с вашим племянником привезли Ламчари именно к вам?

– Видите ли, в чём дело… Ламчари была иудейской веры, но решила принять христианство, за что отец выгнал её из дому. Тогда её крёстный отправил Ламчари к своему знакомому, господину Квитке, в Харьков, дабы Квитка помог ей устроиться – оставаться в Бердянске было для неё невозможно. Квитка пытался найти ей место, но безуспешно – делать-то она всё равно ничего не умела. Так она и попала в конце концов ко мне.

– А что вы можете сказать о показаниях свидетельницы Штерн на предмет того, что подсудимая занималась… э-э-э… как это она определила… «публичным ремеслом»!

– Свидетельница Штерн, вероятно, хорошо разбирается в том, о чём говорит…

Зал дружно засмеялся.

– …Видимо, все тонкости означенного ремесла ей хорошо известны, раз уж она берётся рассуждать о них вслух, – как ни в чём не бывало, продолжал Аполлинарий Матвеевич. – Лучше бы детей своих воспитывала, а то вырастила мерзавца…

– Значит вы утверждаете, что подсудимая не имеет отношения к «публичному ремеслу»?

– Ни самомалейшего!..

Наконец, на место свидетеля был вызван молодой человек, студент, чем-то очень знакомый Ольге. Но вспомнить, кто это, она так и не могла, даже когда снова прозвучала его фамилия – Имшенецкий.

– Известно ли вам что-нибудь об отношениях Садовского с подсудимой? – спросил адвокат нового свидетеля.

– Известно то, что от него слышал. Что первый роман с порядочной женщиной, что она – чудо, что невинна…

– Вы сказали «первый роман с порядочной женщиной»… Значит ли это, что были другие романы?

– Ну… – улыбнулся свидетель, – какие это романы! Путался было с корсеточницей. Да потом ещё… с продавщицей из карамельной лавки. Что это за любовь?.. А тут всё по-настоящему. Он, правда, бахвалился, говорил, что не влюблён… Но, думаю, влюблён-то он был – это всегда видно…

Наконец все свидетели были опрошены, и с обвинением вышел бородатый товарищ прокурора.

– Господа присяжные заседатели, – сказал он, – я хочу обратить ваше внимание, что разбираемые здесь нами дела становятся с каждым разом всё типичнее и типичнее для нашего смутного и декадентского времени…

Господа присяжные заседатели, среди которых в основном были, по виду, всё купцы да чиновники, внимательно слушали и кивали. Только один маленький старичок-чиновник с орденом Станислава в петлице дремал в первом ряду, уронив на грудь пушистую белую голову.

Товарищ прокурора, не обращая ни на кого внимания, продолжал между тем. И с его слов выходило, что убиенный студент Садовский был тихим и наивным студентом, соблазнённый коварной развратницей Ламчари, охочей до денег и приличного положения. Обвинял он отменно, и можно было подумать, что имел он личный счёт к подсудимой. Он уверял присяжных, что «слишком многое указует на продажность этой женщины» и что оправдания её нелепы: не целясь – убила, целясь – промахнулась. Припоминая недавнюю болезнь Садовского, он высказал предположение о намеренном отказе подсудимой приходить к нему в больницу. «Подсудимая, – объяснил он, – втайне надеялась на смерть студента Садовского. В этом случае она завладела бы всем движимым его имуществом, остававшимся в её распоряжении». И если бы не подоспевшая вовремя мать, несчастье могло бы произойти раньше. Но поскольку теперь Садовского нет в живых, а целей своих Ламчари так и не достигла, то следует ожидать, что она продолжит преступные поползновения, добиваясь средств и положения. А потому, обращался товарищ прокурора к присяжным, Ламчари необходимо остановить, дабы спасти тех невинных юношей, которым ещё только предстоит попасть в её сети. Почему-то попадание невинных юношей в сети обвинитель напрямую связывал с решением присяжных, так что можно было подумать, что оправданная Ламчари незамедлительно объявит охоту на юношей.

Выступление его было воинственным, даже свирепым. Он, казалось, обвинял не только Ламчари, но и авансом самих присяжных, на тот случай, если вдруг им вздумается оправдать подсудимую.