Иллюзии

Я побежала вверх по ступеням и закрылась в своей комнате.

Сегодня четверг.

Я ненавидела четверг.

Я выглянула из окна своей спальни на толстые ветви вяза прямо за стеклом и мне стало жаль, что я всегда так послушна. Что я не импульсивна. Если бы я была импульсивной, я бы подняла оконную раму и вылезла бы на подоконник. Я бы дотянулась ногой до ближайшей ветки и перенесла вес своего тела на толстый ствол.

Потом я бы спустилась вниз на землю. И когда моя нога коснулась бы травы, я бы побежала.

Я бы убежала далеко и никогда бы не оглядывалась назад.

Но я не была бунтаркой. Или импульсивной. Я была Норой Гилберт.

Уродливой покорной Норой Гилберт.

И прямо сейчас мне нужно переодеться в одежду, выбранную для меня матерью.

Несколькими минутами позже я встретилась с ней в прихожей, одетая в длинную синюю юбку и белую блузку. Я хотела сказать, что с тех пор, как мне исполнилось пять, я сама в состоянии подобрать себе наряд, но не решилась. Знала, что лучше не спорить. Нет смысла подбирать ненужные аргументы. Мои чувства относительно чего-либо несущественны. Я остановилась, пытаясь услышать то, что было много лет назад.

— Я надеюсь, что не опоздала, — сказала Рози, входя в дом. Как будто она жила здесь. Как будто бы она принадлежала этому месту.

— Конечно, нет! Ты как раз вовремя, — просияла моя мать. — Давай, Нора. Не забудь шарф, — напомнила она мне.

Стоя с опущенной головой, я изо всех сил старалась не обращать внимания, как любезничают друг с другом Рози и моя мать. Взяв со стоящего рядом с дверью стола тонкий шарфик, я затянула желтую узорчатую ткань вокруг руки так крепко, что он перекрыл приток крови к пальцам. Мне понравилось онемение.

Я проследовала за двумя женщинами к машине. Никто не разговаривал со мной по дороге в церковь. Тем лучше. В любом случае мне не хотелось говорить. Я была слишком занята, опасаясь того, что ждало меня впереди.

Рози въехала на стоянку у небольшого белого здания и заглушила двигатель. Я вышла не сразу. Знала, что получу выговор, но не могла заставить себя открыть дверь.

Мать стукнула ладонью по окну, напугав меня. Ее лицо приняло угрожающее выражение, и я поспешила выйти, прежде чем она начала бы силой вытаскивать меня.

Рози стояла снаружи, и её глаза сверкали.

Мы пошли в церковь, но мне к горлу подкатывала желчь.

— Всё выглядит так, как я помню, — проворковала Рози, оглядев небольшое помещение. В течение пары коротких месяцев, когда она жила с нами, Рози была послушным ребёнком: каждое воскресенье посещала церковь вместе с моей семьей. Матери нравилось видеть её одетой в нарядную одежду, с заплетенными волосами и прекрасную. Рози было выделено специальное место между матерью и отцом. Я сидела со стороны отца, пытаясь не огорчаться из-за того, что была изгоем в собственной семье.

После того, как Рози была вынуждена уехать, мама не ходила в церковь несколько месяцев. И я была рада передышке. Мне никогда не нравились восторженные проповеди и постулаты о страхе и послушании, проповедуемые из-за кафедры.

Но когда мы вернулись, мать посвятила себя новой цели. Возрождённой мести. И я стала центром внимания.

Я подняла глаза на гигантский витраж, украшающий большую часть задней стены. Это была единственная прекрасная вещь в этом месте. Когда я смотрела на него, то мне почти удавалось игнорировать ужасное ощущение, что мой желудок словно завязывается в узел, которое я испытывала всякий раз, когда мы приезжали.

Маленькая церковь с паствой всего около пятидесяти человек. И преподобный Миллер управляет своей паствой с пламенной страстью ревностного фанатика.

Мама погладила Рози по плечу и прошла мимо неё по проходу от двери к кафедре. Мне полагалось следовать за ней, что я и сделала.

Я вошла в святилище, закрыв за собой дверь.

Я здесь не для того, чтобы молиться.

Я здесь для того, чтобы исцелиться.

У матери тоже есть свои собственные иллюзии.

Мать ухватилась за исцеление верой в те мрачные дни, когда Рози ушла, а папа умер. Она убедила себя, что Бог превратит меня в дочь, которой она всегда хотела, чтобы я была.

Когда это не сработало, мама вернулась к медицине. Несмотря на только что перенесённую пластическую операцию, она по-прежнему настаивала, чтобы я присутствовала на исцеляющей проповеди. Потому что было очевидно, что в её глазах и в глазах каждого, кто смотрел на меня, я всё ещё была недостаточно хороша.

Мы вошли в кабинет, расположенный сразу же позади святилища. За столом, сложив руки в молитве и низко склонив голову, сидел высокий лысеющий мужчина.

На первый взгляд он не казался устрашающим, но когда пастор открывал рот, то мог поставить на колени кого угодно. Ему досаждали людские заботы и страхи. Он управлял и манипулировал ими так, чтобы удовлетворять свои собственные планы. Я ненавидела его.

Больше книг на сайте - Knigoed.net

Мать же любила пастора до такой степени, что это почти напоминало идолопоклонство. Правда, она никогда не признает этот специфический грех. Или какой-либо ещё.

Мы подождали, пока священник не закончил свою молитву. Мы никогда не прерывали его и не шумели. Однажды я случайно наступила на скрипучую половицу и была вознаграждена отвратительным щипком в подмышку. Синяк продержался почти две недели.

Наконец, преподобный Миллер поднял взгляд, давая нам невербальное согласие на вход в комнату. Мы прошли к нашим обычным местам. Мать и Рози сели на диван, а я заняла место на полу под большим деревянным крестом на стене. Я подогнула ноги под себя и расправила юбку. И почувствовала себя больной. Меня трясло.

Преподобный Миллер улыбнулся и поздоровался с нами. Я почти не слышала его. Моя голова была заполнена другими мыслями.


— Сними рубашку, Нора, — проинструктировал преподобный Миллер. Мне было всего десять лет, но я знала, то, что он просил меня сделать, не правильно. Мать стояла в стороне, её руки были сложены в молитве, глаза закрыты, а губы двигались в безмолвном прошении.

Я стеснялась, и преподобный Миллер заметил это. Он улыбнулся, и показался таким добрым, таким понимающим, что я тот час же расслабилась.

— Ты можешь повернуться так, чтобы я видел только твою спину, — предложил он мягко, и я почувствовала облегчение.

Не задавая вопросов, я сняла рубашку и держала её у своей уже начавшей развиваться груди. Я повернулась так, чтобы сидеть лицом к стене. Я была напряжена. Неуверенная в том, что должно произойти.

— Ты должна очиститься от своего греха. Очищаясь от греха, ты должна чувствовать боль жертвы Христа. Ты понимаешь, Нора? — спросил преподобный Миллер.

Я не хотела злить мать, сказав, что понятия не имею, о чём он говорит. Поэтому кивнула.

А потом он ударил меня.

Я открыла рот в крике, но не издала ни звука. Затем преподобный ударил меня ещё раз. Снова и снова он бил меня тонкой деревянной тростью, которую хранил в углу комнаты. Я видела её ранее, но не придала этому значения.

Зато заметила сейчас.

Боль была неописуемой. Агония интенсивной. Я плакала и плакала, пока мать молилась и молилась.

Молилась за мою красоту, пока меня избивали так, что кровь по спине текла…

Я не признала преподобного Миллера, когда он подошёл ко мне. Я не сказала ему ни слова, когда он сказал мне ухватиться за ноги.

Я не пошевелилась, когда он обернул бледно-жёлтый шарф вокруг моего лица. Покрыв меня. Спрятав меня.

Я проглотила отвращение и страх, в то время как преподобный Миллер нажал холодными липкими пальцами на мои губы. Я чувствовала всё слишком ясно через материал шарфа.

— Дорогой Небесный Отец, возьми это дитя в свои руки. Благослови её своей любовью. Прояви сострадание к её борющейся матери, которая пытается найти путь полюбить такую мерзость. Вылечи этого ребёнка и эту семью. Изгони дьявола из Норы Гилберт и смой её грех. Очисти её душу так, чтобы это отразилось на коже девушки.

Пастор повышал и повышал тон своего голоса, а я вырывалась из его пальцев, но он крепко держал руками шарф. Я не могла пошевелиться, пока священник не закончил.

Затем голос матери повторил слова за преподобным, и Рози тоже вскоре повторила.

— Очисти мерзость. Выпусти грех. Смой отвратительную болезнь. Веди Нору праведным путём и прими её в твоей славе. Помоги матери любить ребёнка, совершившего злой поступок. Помоги Норе отвернуться от её темной натуры.

Затем шарф убрали, а рубашку сняли. Я повернулась к стене, готовая к тому, что должно было произойти.

— Ты должна очиститься от своего греха. Очищаясь от греха, ты должна чувствовать боль жертвы Христа, — мрачно произнёс преподобный Миллер.

Я почувствовала удар тростью. Ощутила кровь, стекающую по коже. Но больше я не плакала. И не кричала.

Я просто ждала, когда это закончится.

Боль не исцелит меня. Я уже здорова.

Моя мать дура.

***

Я уставилась в потолок, пытаясь очистить разум. Придя домой, я прошла в свою комнату и легла поперёк кровати на живот. Схема действий прочно укоренилась во мне. Несколько минут спустя я смазала антисептическим кремом открытые ранки, до которых сумела дотянуться. Затем смочила полотенце, неуклюже натянула его на спину, после чего снова улеглась лицом вниз.

Я пролежала в этой позе остаток вечера и всю ночь. Через несколько часов я смогла переодеться в пижаму и стала ждать, когда мать пойдёт спать. Только тогда я вышла на кухню, чтобы перекусить. Моя мать никогда не удосуживалась принести мне поесть. Она никогда не делала этого.

Перекусив, я вернулась в свою комнату в постель, постаравшись лечь на бок.

Мне не хотелось думать о преподобном Миллере. Не хотелось думать о его руках, прикасающихся к моему лицу. Я не хотела думать об острых вспышках боли, пронзающих мою спину всякий раз, когда я двигалась. И я определенно не хотела думать о воспалённом фанатизме матери, когда та молилась своему Богу, чтобы он сделал её дочь красивой. Медицина подвела её. Всё, что у неё осталось — ее Бог.

— Моя жизнь стала бы намного лучше, если бы ты ушла.

Мне не хотелось думать ни о руке матери, покоящейся на плече Рози, ни о прогулке до машины: я ковыляла за ними, едва переставляя ноги. И, конечно же, никто не комментировал красные пятна, окрасившие мою блузку.

— Нора.

Внезапное вторжение поразило меня, так глубоко я погрузилась в боль и свои мрачные мысли. Я села в кровати, покрывало сползло к талии. Я пошарила по прикроватной тумбочке, пока не нашла своя очки. Я одела их и быстро включила лампу.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я, быстро прикрыв обнаженные участки кожи покрывалом.

Возле моей кровати стоял Брэдли. Лицо украшали новые порезы, в глазах полыхал огонь. Он снова подрался. Не говоря уже о запёкшейся крови и рассечённой губе. Я игнорировала это, пока парень игнорировал мои недостатки.

— Сегодня четверг, — сообщил Брэдли, и я кивнула. Он всегда приходил. В его приходе я могла не сомневаться.

Больше я ничего не сказала. Молча подвинулась, освобождая ему место в своей кровати. Брэдли сбросил туфли и тихо, очень тихо, лёг поверх одеяла.

Моя кровать была ему мала. Как и моя комната. И мое пространство. Он вобрал в себя весь кислород, и мне стало трудно дышать.