Игра на выживание
Часть 9 из 12 Информация о книге
Какое-то время сидим, вдыхаем аромат чеснока и ждем. Мы оба практически голые. У меня кожа белая и скользкая. А вот кожа мальчика, папа, ловит отсветы от костра. Он сидит неподвижно. Одна половина его лица в тени, а другая освещена. Он напоминает бронзовую статую, которую еще не закончил ее создатель. – Когда-то давным-давно, – говорю я, – когда люди и звери говорили на одном языке и все понимали всех, жил мальчик с глазами как… На этом месте запинаюсь, не могу продолжить. Мальчик уже повернулся ко мне, теперь все его лицо освещено огнем костра. У него большущие глаза. – С глазами как… Нет, не могу продолжать. Знаю эту историю до последнего слова, но не могу. Папа говорил: «Люди, Мари, испокон веков рассказывали истории. Еще задолго до того, как появилась связь всех со всеми, до снэпчатов, до интернета, до кино и книг. Даже до появления книг, Мари. Люди рассказывали истории еще до того, как научились их записывать. Они садились вокруг костра и делились друг с другом своим пониманием мира». Но сегодня слова этой истории застревают у меня в горле. Они душат меня. Душат, потому что это одна из папиных историй, и я хочу услышать его голос, а не свой. Я хочу услышать историю из Прошлого, из тех времен, когда папа садился на край моей кровати и поплотнее заправлял одеяло. Ведь папины истории всегда заканчивались хорошо. Они были правдивыми, но в то же время все были со счастливым концом. Все всегда получается. Несмотря ни на какие трудности, люди преодолевают обстоятельства. Добро всегда побеждает зло. В этих историях есть сюжет, развитие и развязка. Эти истории из мира, которому можно доверять. Они не из мира, в котором мы сейчас живем. Мальчик смотрит на меня во все глаза, он ждет и надеется. Как будто если что-то поймешь, тебе станет легче. Как будто я могу облегчить его жизнь. Я! Я со своими историями. Что мне делать, папа? Соврать ему? 21 Прутики и камни – Забудь! – меня душит ярость. – Забудь эту историю. Вообще все истории забудь! Нет от них никакой пользы. Они из Прошлых времен. Мальчик не двигается, просто сидит и смотрит на меня своими большими черными глазами. Опять ждет. Опять хочет чего-то. Хочет того, чего я не могу ему дать. Почему люди постоянно так на меня смотрят? – За кого ты меня принимаешь?! – ору я. – Я тебе не мама. И не папа. Ты сам по себе. Понимаешь меня? У тебя нет документов. Ты не сможешь перейти границу. Не будет счастливого конца у этой истории. Все это вырывается у меня из-за глаз мальчика. Потому что на самом деле, когда я смотрю в его бездонные, полные ожидания глаза, я смотрю в глаза Мохаммеда. Я снова на дороге недалеко от Каира, совсем недалеко от самолета, где мы будем в безопасности. Я вспоминаю чиггеров[1], которые искусали ступни Мохаммеда, вижу открытые раны у него на ногах и сочащийся из них гной. И Мохаммед больше не разговаривает. По крайней мере, вслух. Но его глаза говорят. О да. Они говорят, когда я ухожу от него, и на этот раз навсегда. Они говорят: ЗАМОК. – Ты хоть раз был в распределительном центре? – кричу я на мальчика. – Вот там тебе точно понадобится история. И не какая-то глупая история из Прошлого, а такая, которая сработает сейчас. История для имгримов. История для солдат. И если повезет, история для психологов и соцработников. Молчит. – Так что начинай сочинять. Сочини свою собственную историю. И не думай, что сможешь отмолчаться. Не получится. Они заставят тебя заговорить. Заставят! Это ты понимаешь? Молчит. – Ты что, как камень непробиваемый? Я ору, потому что его взгляд говорит как раз об обратном. Потом я неожиданно для самой себя наклоняюсь и беру с земляного пола один из этих плоских серых камней. Поднимаю его над головой. (Камень гораздо тяжелее, чем казался с виду.) Пару секунд держу его так, как держала кирпич-саманник той ночью в древнем захоронении в пустыне. Как будто взгляд можно размозжить, как человеческий череп. Но это невозможно. Взгляд преследует тебя. От него не избавиться. И вот я в сарае вместе с мальчиком и одновременно в совершенно другом месте. Я в Замке, и все замки сорваны. И я должна драться. Драться за то, чтобы не забыть – этот маленький мальчик не Мохаммед. Он не Мохаммед. И он смотрит так не из-за моего поведения и не из-за того, что я уйду. Это потому, что он хочет услышать историю. Или просит у меня камень. Да, все дело в камне. Я словно сквозь пелену тумана вижу, как он протягивает ко мне руку. Кулак раскрывается, как цветок. Ладонь тянется ко мне, вернее, к камню. Вот о чем он просит. Камень! И я отдаю ему камень. Медленно опускаю руку и аккуратно кладу камень в его ладонь. И в ту же секунду он перестает быть Мохаммедом и снова становится мальчиком. Сердце уже не так часто колотится в груди, острая боль отпускает. Интересно, гроза чувствует что-то похожее, когда солнце вдруг пробивается сквозь черные тучи? Я дышу. Я слышу собственное дыхание. А мальчик в это время смотрит на костер. Он выбирает взглядом обугленную палочку и вытаскивает ее из огня. Потом кладет камень между ступнями и берет палочку, как карандаш. Он собирается что-то написать. О папа, он собирается писать! Первые линии пробные, мальчик словно проверяет, какими они получатся – тонкими или жирными. Потом палочка вдруг начинает порхать, как дирижерская. Она изображает на камне точки, черточки, скобки и завитки. На камне остаются крошки угольной пыли, мальчик их размазывает и соединяет друг с другом. Он целиком увлечен работой, а я жду. Жду, когда все это можно будет прочитать, потому что пока это не буквы, это картинка, или несколько картинок, или, может, какой-то узор. Вскоре на камне не остается свободного места. Мальчик берет другой, кулаком стирает с него остатки земли и достает из костра вторую обугленную палочку. И снова быстро, сосредоточенно принимается за работу. Кажется, что в этом процессе задействовано все его тело. Спустя какое-то время – я не знаю, сколько все это длилось, – мальчик кладет палочку на землю и пододвигает ко мне камни. Я смотрю. Но, папа, я понятия не имею, что это. Это может быть что угодно, хоть послание с другой планеты. Но я знаю, что для мальчика его записи что-то значат, и наверняка так оно и есть. Поэтому я снова смотрю на камни, и вот что я вижу: звезды, узоры, цветы, завитушки, они пересекаются, набегают друг на друга, и у них нет конца и начала. Но я все равно не могу уловить сути, возможно, потому, что пытаюсь увидеть то, что имеет наибольшее значение. Так я всегда поступаю, а потом уже соединяю понятные мне вещи с непонятными. Возможно, в этом все дело. Возможно, эти письмена вообще недоступны моему пониманию, возможно, они служат отражением сознания мальчика. Волшебный ковер, на котором изображены земли, в которых я никогда не бывала, и истории, которых я никогда не слышала. Это – его надежды и мечты. Так что, возможно, я и не должна понимать, что это. Может, я просто должна поверить. А еще, папа, эти картинки, хоть они и не закончены, очень красивые. Да. Эти истории подходят к самому краю и обрываются, срываются вниз с камня, просто исчезают. Может быть, так оно и должно быть. Может быть, в нынешние времена этого вполне достаточно. Хотя, могу предположить, что, если бы в сарае было больше камней, историй тоже было бы больше. Но камней больше нет. Не здесь. Не сейчас. Сейчас есть только этот момент в сарае. И есть рисунки, которые мальчик, похоже, предлагает мне как подарок. Поэтому я просто говорю ему: – Спасибо. 22 Звездный зонтик Какое-то время мы просто сидим. Мальчик. Я. Изрисованные сажей камни. Мы пьем остывший чай из чеснока. Съедаем последние намокшие крошки хлеба и сыр из моего узелка. Костер хороший – горит без дыма. Такой дронам труднее засечь. Я кладу металлические дверные петли в угли – когда огонь погаснет, они еще долго будут удерживать тепло. Темнеет. Мальчик встает, подходит к своим подвешенным на гвозди штанам и достает из кармана камешек-соску. Потом возвращается к костру и сворачивается на земле калачиком спиной ко мне. Я слышу, как он сосет камешек. А вскоре слышу по его дыханию, что он заснул. Мальчика можно укрыть куском пластикового мешка, но среди ночи на него может попасть искра от костра, и он начнет плавиться, поэтому я отказываюсь от этой идеи. Было бы лучше, если бы я сама его согрела. Легла бы у него за спиной и поделилась бы своим теплом. Мне и самой так было бы теплее, но я не могу. Не думаю, что после того, что случилось в пустыне, я смогу когда-нибудь пойти на телесный контакт с другим человеком. Но при этом я не могу оторвать взгляд от мальчика. Он свернулся калачиком и обхватил себя за плечи. Мохаммед никогда так не спал. Он всегда лежал прямо, как дощечка, как будто спал по стойке смирно. Мохаммед был сыном маминого шофера, и мне иногда казалось, что если бы он спал рядом со своими родственниками, а не с дочкой босса, возможно, его поза была бы более расслабленной. Но на самом деле это не так. Я думаю, для Мохаммеда спать как дощечка было естественно. Мы были странными соседями по постели: мне четырнадцать, ему – десять, но все шло хорошо. До той ночи в Мероэ. Папа говорил: «Когда люди думают о пирамидах, они думают о египетских пирамидах, о монументальных гробницах фараонов. Пирамиды Мероэ по масштабу ближе к обычным людям». Мы с папой много раз планировали поехать в пустыню к северу от Хартума и посмотреть на эти суданские пирамиды, но как-то не случилось. Не знаю, сколько дней мы с Мохаммедом шли по пустыне, пока не увидели их на горизонте. У Мохаммеда от жары все плыло перед глазами, и он решил, что это мираж. И я бы тоже так подумала, если бы пирамиды не выглядели именно так, как их описывал папа. «Они похожи на трехгранные вареные яйца, у которых кто-то отбил верхушку». У нас с Мохаммедом не было причин менять направление и идти к тем пирамидам, но и причин не идти к ним тоже не было. Возможно, после стольких дней под открытым небом, когда путь разнообразили только колючие кустарники, нас привлекла мысль о твердых стенах из кирпича. Пока мы не подошли к пирамидам, мы даже не знали, сможем ли в них укрыться. А когда подошли, оказалось, что у некоторых есть небольшой вход с колоннами по бокам, как у мини-храмов. Я, естественно, подумала о том, что, если мы нашли такое укрытие, другие люди тоже могли его найти. Но там никого не было, только по нескольким окуркам на песке можно было понять, что там проходили люди.