Грешница

— Я не знаю, когда вернусь домой.

— Ну же, Маура. — Он наклонился ближе. И тихо произнес: — Решайся. Я остановился в «Колоннаде». Позвони мне.

Она вздохнула:

— Я подумаю.

Он потянулся к ней и взял ее за руку. И вновь его запах всколыхнул давно забытые чувства, пробудил воспоминания о ночах, проведенных вместе под одним одеялом, в страстных объятиях. О долгих медленных поцелуях, сдобренных ароматами свежих лимонов и водки. Два года замужества оставили в памяти много хорошего и плохого, но сейчас, когда его рука лежала на ее плече, вспоминалось только лучшее.

— Я буду ждать твоего звонка, — сказал он, уже полагая, что одержал победу.

«Неужели он думает, что все так просто? — размышляла Маура, выруливая со стоянки в направлении Ямайка-Плейн. — Одна улыбка, одно прикосновение, и все забыто?»

Автомобиль вдруг занесло на обледеневшей дороге, и она вцепилась в руль, мгновенно сосредоточившись. Маура была так взволнована, что совсем забыла про скоростной режим и мчалась как угорелая. «Лексус» начал с визгом тормозить, виляя в поисках точки опоры. Только когда ей удалось выровнять машину, она позволила себе перевести дух. И снова разозлиться.

«Сначала ты разбил мое сердце. Потом чуть не убил».

Мысли были сплошь иррациональные, но с этим уже ничего нельзя было сделать. Виктор вдохновлял ее исключительно на иррациональное мышление.

Подъехав к аббатству Грейстоунз, она почувствовала, насколько устала в пути. Какое-то время она сидела в машине, пытаясь восстановить утраченный контроль над своими эмоциями. Контроль был ключевым словом в ее жизни. Она понимала, что, выйдя из машины, вновь станет официальным лицом и для полиции, и для прессы. Она должна была излучать спокойствие и уверенность и не сомневалась в том, что ей это удастся. В конце концов, это было частью ее работы.

Она вышла из машины и на этот раз перешла дорогу уверенной походкой, не опасаясь того, что поскользнется. Полицейские автомобили выстроились в линию вдоль тротуара, а в хвосте стояли два фургона с телевизионщиками, которые ожидали развития событий. Тусклый день уже клонился к вечеру.

Она позвонила в дверной колокол, и из тени возникла фигура монахини в черном. Она узнала Мауру и молча открыла ей ворота.

Монастырский двор был истоптан десятками подошв. Он был совсем не таким, как тем утром, когда Маура впервые появилась здесь. Покоем, пусть и кажущимся, уже не веяло: следствие шло полным ходом. Во всех окнах горел свет, а из коридоров доносилось гулкое эхо мужских голосов. Когда она вошла в главный вестибюль, в нос ей ударили запахи томатного соуса и сыра, и тут же вспомнилась неаппетитная лазанья, которую так часто подавали в кафетерии госпиталя, где она студенткой проходила врачебную практику.

Маура заглянула в столовую, где за обеденным столом сестры молча вкушали вечернюю трапезу. Она увидела трясущиеся руки, неуверенно подносившие вилки к беззубым ртам, молоко, капавшее со сморщенных подбородков. Большую часть своей жизни эти женщины провели за монастырскими стенами, старея в затворничестве. Доводилось ли кому-то из них сожалеть об упущенных возможностях, о жизни, которую они могли бы прожить иначе, если бы только однажды вышли за ворота и уже никогда не вернулись?

Пройдя дальше по коридору, Маура услышала мужские голоса, такие странные и чужие в этой женской обители. Двое полицейских, узнав ее, помахали руками.

— Здравствуйте, доктор.

— Что-нибудь нашли? — спросила она.

— Пока нет. Как бы всю ночь не проторчать здесь.

— Где Риццоли?

— Наверху. В кельях.

Поднимаясь по лестнице, Маура встретила еще двоих полицейских из команды поисковиков — новички, они выглядели такими молоденькими, будто только что со школьной скамьи. Юноша был еще прыщавым, а девушка держалась с холодным достоинством, свойственным полицейским женского пола. Оба уважительно посмотрели на Мауру, узнав ее. Когда новобранцы расступились, чтобы дать ей дорогу, она вдруг почувствовала себя безнадежно старой. Неужели она наводила на них такой ужас, что они не видели в ней простую женщину с кучей комплексов и страхов? Видимо, она слишком хорошо играла роль непоколебимого профессионала. Маура вежливо поприветствовала их кивком головы и поспешно отвела взгляд в сторону. Она ничуть не сомневалась в том, что ребята будут смотреть ей вслед.

Она нашла Риццоли в келье сестры Камиллы. Та сидела на кровати, поникшая и измученная.

— Похоже, все, кроме вас, уже расходятся по домам, — сказала Маура.

Риццоли подняла голову. Ее веки потемнели, и на лице отражалась такая усталость, какой Маура никогда прежде не видела.

— Мы ничего не нашли. Искали с полудня. Это так долго и утомительно — прочесывать каждый шкаф, каждый ящик. А ведь еще есть поле и сады на заднем дворе — кто знает, что там, под снегом? Она вполне могла завернуть младенца в тряпку и просто выбросить в мусор. Могла передать его кому-то за воротами. Мы можем целыми днями искать то, чего, возможно, и нет.

— А что говорит по этому поводу аббатиса?

— Я не сказала ей, что мы ищем.

— Почему?

— Не хочу, чтобы она знала.

— Но она могла бы помочь.

— Или сделать так, чтобы мы уж точно ничего не нашли. Думаешь, епархия захочет новых скандалов? Думаешь, им хочется, чтобы весь мир узнал о том, что кто-то из этой обители убил собственного ребенка?

— Мы не знаем, что ребенок мертв. Нам известно лишь то, что он пропал.

— Ты абсолютно уверена в результатах вскрытия?

— Да. Камилла была на последнем сроке беременности. А в непорочное зачатие я не верю. — Маура присела на кровать рядом с Риццоли. — Отец ребенка может быть причастен к нападению. Мы должны найти его.

— Да, я как раз размышляла над этим словом. Отец. Святой отец.

— Отец Брофи?

— Красавец мужчина. Вы его видели?


Маура вспомнила ярко-голубые глаза, взгляд которых был устремлен на нее, пока она колдовала над телом бедняги оператора.

Вспомнила статную фигуру в черном, решительно выступившую из ворот монастыря навстречу оголтелой толпе репортеров.

— У него был постоянный доступ в монастырь, — продолжала Риццоли. — Он служил мессу. Исповедовал. А разве есть что-то более интимное, нежели признание в своих грехах в тесной исповедальне?

— Вы хотите сказать, что секс был с обоюдного согласия?

— Я просто говорю, что он внешне привлекателен.

— Нельзя утверждать, что ребенок был зачат в аббатстве. Разве Камилла не ездила навещать родных в марте?

— Ездила. Когда умерла ее бабушка.

— По времени все сходится. Если она забеременела в марте, сейчас она как раз была на девятом месяце. Зачатие могло произойти во время того визита домой.

— Но могло случиться и здесь. В этих стенах. — Риццоли скептически хмыкнула. — Вот тебе и обет целомудрия.

Они какое-то время молчали, уставившись на распятие у изножья кровати. «Какие же мы, люди, грешники, — думала Маура. — Если Бог есть, почему он так высоко задирает планку? Почему требует от нас невозможного?»

— Когда-то я хотела быть монахиней, — произнесла Маура, первой нарушив молчание.

— Я думала, вы не верите в Бога.

— Мне тогда было девять лет. И я узнала, что меня удочерили. Кузен проболтался. Это было одно из самых ужасных открытий, зато оно многое объясняло. Например, почему я совсем не похожа на родителей. Почему у меня нет ни одной детской фотографии. Все выходные я проревела в своей комнате. — Она покачала головой. — Бедные мои родители! Они не знали, что делать, и решили сводить меня в кино, чтобы поднять настроение. Мы смотрели «Звуки музыки», всего за семьдесят пять центов, потому что фильм был старый. — Она сделала паузу. — Джули Эндрюс казалась мне красавицей. Я хотела быть такой же, как Мария. И жить в монастыре.

— Слушайте, доктор. Хотите, открою вам тайну?

— Какую?

— Я тоже хотела.

Маура изумленно уставилась на Джейн.

— Вы шутите.

— Пусть я не дружу с катехизисом, но кто устоит против Джули Эндрюс?

Обе рассмеялись, но это был вымученный смех, мгновенно растворившийся в молчании.

— Так что заставило вас передумать? — спросила Риццоли. — Почему вы не стали монахиней?

Маура встала и подошла к окну. Глядя на темный двор, она сказала:

— Просто я выросла. И перестала верить в то, чего нельзя увидеть, понюхать или пощупать. Короче, в то, что не доказано наукой. — Она помолчала. — И потом, в моей жизни появились мальчики.

— Ах, да. Мальчики! — Риццоли рассмеялась. — Это многое объясняет.

— Знаете, ведь в этом настоящий смысл жизни. С точки зрения биологии.

— Секс?

— Продолжение рода. Этого требуют наши гены. Вот почему мы размножаемся. Мы думаем, что сами контролируем свою жизнь, но на самом деле мы просто рабы ДНК, которая заставляет нас делать детей.

Маура обернулась и остолбенела, увидев слезы в глазах Риццоли; впрочем, она тут же смахнула их рукой.

— Джейн!

— Я просто устала. Не высыпаюсь.

— И больше ничего?

— А что еще может быть? — Ответ был слишком поспешным, слишком агрессивным. Даже Риццоли поняла это и покраснела. — Мне нужно в туалет, — сказала она и поднялась, как будто торопилась скрыться. Возле двери она остановилась. — Кстати, знаете, что за книга лежала на столе? Та, которую читала Камилла. Я нашла это имя в словаре.

— Что за имя?

— Святая Бригита Ирландская. Биография. Забавно, но сегодня есть святой покровитель у каждого и на все случаи жизни. Свой святой есть у портных, у наркоманов. Черт возьми, даже если ключи потеряешь, и на этот случай найдется святой!

— И что за святая эта Бригита?

— Новорожденные, — тихо произнесла Риццоли. — Бригита — покровительница новорожденных. — С этими словами она вышла из комнаты.

Маура посмотрела на стол, где лежала книга. Только вчера она представляла себе Камиллу, которая сидела за этим столом, тихо переворачивала страницы, черпая вдохновение из жизни молодой ирландки, произведенной в святые. И тут же перед глазами возникла совсем иная картина: Камилла уже не тихая и покорная, а измученная, молящаяся святой Бригите во спасение души своего мертвого ребенка. «Молю тебя, прими его в свои всепрощающие объятия. Отведи его к свету, пусть даже он не крещен. Но он невинен. На нем нет греха».