Гремучий ручей

– Вспомнила я, Гриня. Это наука моей бабы Гарпины. По детству учила она меня… всякому. Она учила, я запоминала, а как выросла, так и забыла. Кому ж нужны такие знания, да?

– Вот, выходит, пригодились. – Григорий опрокинул в себя рюмку, натянул рубашку.

– Выходит, так.

– И много у вас еще этой… бабкиной науки?

– Кто б знал… – Ольга пожала плечами, а потом велела: – Спать ляжешь в бане. Не хочу, чтобы Танюшка тебя тут видела. Утром разбужу, потемну доберешься до лощины, а там мы тебя с Ефимом на машине подхватим. Все, иди! Дай отдохнуть!

Он ушел. От предложенного постельного белья отказался. Жизнь его приучила спать не то, что в бане – на голой земле. Да и не уснуть ему этой ночью. Как после такого уснуть?..





* * *


До рассвета Ольга не сомкнула глаз. Сначала убирала следы ночного пребывания в доме Григория, потом отмывала рукоять швабры. Ах, баба Гарпина, вот и пригодилась твоя наука! А думалось, что переняла от тебя лишь всякие домашние умения, да крутой нрав.

Этой ночью дверца в Ольгином сознании снова приоткрылась. Не широко, ровно на столько, чтобы она смогла понять, как следует поступить, чтобы поверить в существование упырей и суметь убить человека. И пусть бедная Зося больше не была человеком, пусть была она теперь смертельно опасной для всех живых тварью, убить ее оказалось очень нелегко. А как только осиновый кол, долгие десятилетия замаскированный под обычную швабру, вошел твари меж ребер, дверца воспоминаний захлопнулась. С Ольги и этого хватит. Ей теперь как жить?..

А Григорий ушел, наверное, еще по ночи, не стал дожидаться. Может, это и хорошо. Не знала Ольга, как ему в глаза смотреть, не знала, что говорить, как утешать.



Ефим ждал, как и обычно, на дороге, курил, стоя у своего грузовика. Вид он имел мрачный и сосредоточенный и, когда Ольга забралась в кабину, лишь молча кивнул в ответ на ее приветствие. Так молча и ехали до тех пор, когда уже на самой границе лощины из сумрака на дорогу не вышел Григорий.

– Стой, – велела Ольга и тронула Ефима за руку.

– Кто это? – Он нажал на тормоз, но открывать дверцу не спешил, щурился, всматривался.

– Это Гриша, племянник мой. Остановись, подберем.

– А чего он тут в темноте шастает? – спросил Ефим с подозрением. – Он же, кажись, теперь в усадьбе квартирует.

– Вчера вечером меня провожал. – Ольга открыла дверцу со своей стороны, помахала Григорию рукой. – А потом, наверное, решил навестить кого из старых знакомых. Он взрослый уже мальчик, мне не докладывает.

– Доброго утречка! – В кабину сунулась вихрастая Гринина голова. Сам он выглядел нормально. Особенно, если не знать, что этот Гриня пережил нынешней ночью. – Подбросите до Гремучего ручья?

– Садись уже, балабол! – строго велела Ольга и подвинулась, освобождая место. – Ну как, нашел кого из дружков? – спросила и посмотрела с особым, только ему одному понятным выражением. – А то я ночь не спала, волновалась, где ты шляешься.

– Да какие нынче дружки, тетя Оля?! – Григорий устроился на сидении, захлопнул дверцу. – Сами знаете, где сейчас все мои дружки.

– А ты почему не там? – мрачно поинтересовался Ефим.

– А то не видишь, почему! – Григорий похлопал себя по больной ноге. – Не взяли.

– Не взяли, значит…

– Как и тебя, – отрезала Ольга. Ни к чему им эти разговоры.

Дальше ехали в тишине, когда оказались у ворот, уже окончательно рассвело. Пропуска и кузов проверили быстро, никаких вопросов задавать не стали. Ольге показалось, что часовые чем-то сильно взволнованы. Если не сказать – напуганы. Но расспрашивать она ни о чем не стала. Сама разберется. Только для начала нужно найти Лизу, выяснить, что с ней, как девочка себя чувствует, и что такое с ней вчера приключилось.

Как только они оказались на территории усадьбы, у каждого нашлось свое неотложное дело. Ефим и Григорий отправились на хоздвор, Ольга вошла в дом. Фрау Ирму она нашла по запаху свежесваренного кофе. Старуха сидела на кухне, Фобос и Деймос лежали у ее ног. При появлении Ольги они лишь приподняли с лап головы, даже рыкнуть поленились.

– Доброе утро! – поздоровалась старуха и кивнула на одну из двух чашек. – Прошу вас, составьте мне компанию.

– Благодарю. – Ольга присела напротив.

В тусклом утреннем свете все в кухне казалось размытым, слегка нереальным, похожим на акварельный рисунок. И старуха не казалась больше старухой. Такие вот чудеса освещения. Или не освещения?..

– Что-то не так, фрау Хельга? – спросила она, делая маленький глоток из своей чашки. – Какие-то неприятности в этой вашей… деревне?

– Нет, нет, все хорошо. – Ольга тоже сделала глоток горячего, дурманно-горького кофе. – Позвольте сказать, вы замечательно выглядите, фрау Ирма.

– Разве? – старуха иронично приподняла бровь. – В моем возрасте слово «замечательно» звучит уже не как комплемент, а как насмешка.

– Я не хотела вас обидеть.

– Вы и не обидели. В чем-то вы даже правы. Это место влияет на меня самым удивительным образом, здесь какая-то особая атмосфера. Вы не находите? – Она посмотрела на Ольгу в упор.

– Да, это очень необычное место. – Ольга выдержала взгляд. Думать в этот момент она старалась о детстве, о том, как погожим июньским деньком собирала в лощине липовый цвет. Зимой Баба Гарпина заваривала из него вкуснейший чай. Это было хорошее время.


Старуха удовлетворенно кивнула, отвела взгляд. Заговорила она спустя минуту.

– Отто любит путешествовать. Места его привлекают такие… – Она прищелкнула пальцами. – С необычной историей и атмосферой. Места силы, если вы понимаете, о чем я.

Ольга кивнула, она понимала. Вероятно, Гремучую лощину тоже можно было назвать местом силы. Вот только она пока не разобралась, какова природа этой силы, светлая она или темная.

– Вот тут, – старуха постучала ногтем по столешнице, и псы вскинули головы, – тоже особое место. Вы не находите?

– Пожалуй. Определенно, это место с богатой историей.

– Расскажите, – велела старуха.

– Про что?

– Про историю этого места. Кто построил этот дом? В каком году? Что стало с хозяевами? Вы ведь наверняка должны это знать. Здесь ведь случилось какое-то несчастье? – В голосе старухи прозвучало жадное нетерпение.

– Увы, я знаю не больше остальных. – Ольга покачала головой. – Я была еще ребенком, когда в усадьбе случился пожар.

– Пожар?

– Горела часовня и, кажется, крыло дома.

– Почему они горели? Несчастный случай? – Старуха подалась вперед.

– Подожгли местные мужики. Был бунт. Знаете, в те времена случались крестьянские бунты. Редко, но все равно случались.

– И? Чем все закончилось? Что стало с хозяевами?

– Они погибли.

…Заскрипела, открываясь, дверка воспоминаний, а из-за дверки послышался прокуренный голос деда Антипа:

– Барина в тот же день подняли на вилы, а тело потом повесили на самом высоком дубе. Вы тот дуб, мелкотня, все видели. Вот на нижней ветке и повесили. И болтался он тама до тех пор, пока полицейские из города не приехали и не сняли. А жена евонная сгорела в пожаре. Живьем, говорят, в часовне сгорела. Сам-то я того не видел, но знал мужика, который специально дверь той часовни завалил, чтобы никто оттуда не сбег. А другой мужик, шальной был, без царя в голове, красного петуха и пустил. Плеснул керосину – и делов-то!

Как же страшно Ольге было слушать этот рассказ! Каким диким и неправильным он ей казался! Одного закололи, другую сожгли заживо! За что так с людьми?

Они с ребятами не единожды задавали деду Антипу этот вопрос, и всякий раз он, обычно болтливый без меры, отмалчивался, а если и отвечал, то коротко:

– Знать, было за что. Просто так у нас никто смертоубийство творить не станет. Знать, был на них какой-то страшный грех.

А у бабы Гарпины Ольга спрашивать не решалась, боялась рассердить. Эту страшную историю баба Гарпина вспоминать не любила, а за лишнее любопытство могла и полотенцем перетянуть. Лишь однажды сказала, не глядя в Ольгину сторону:

– Ты узнаешь. Придет время, все вспомнишь и сама будешь решать, грех то был или не грех, а я никому судьей быть не хочу, хватило мне…

Кажется, тогда первый и единственный раз Ольга увидела бабу Гарпину плачущей. Всего одна только слезинка скатилась по морщинистой щеке, а ей тоже хватило, чтобы запомнить на всю жизнь. Слезинку запомнила, а почти все, что бабушка рассказывала, забыла.

– …Как погибли? – прорвался сквозь воспоминания голос старухи.

– Хозяина усадьбы закололи, а его молодую жену сожгли заживо.

– За что же с ними так? Откуда такая нечеловеческая жестокость?

Нечеловеческая жестокость? И это говорит женщина, которая существует возле человека, которой распоряжался казнью ни в чем неповинных людей, который сам был палачом сотен, если не тысяч!

– Я не знаю, – сказала Ольга, возможно, излишне резко, потому что старуха покосилась на нее неодобрительно. – У нас не любят вспоминать ту историю, – добавила она уже мягче, извиняющимся тоном. – Очевидцы и участники событий молчали, ничего не рассказывали. А сейчас их уже и нет, этих очевидцев. Но с тех пор место это считается темным, проклятым.

– Это не место темное, а люди. – Старуха покачала головой, встала из-за стола. – Оно даже на наших солдат влияет… – Она замолчала, долгим взглядом посмотрела в окно.

– Что-то случилось, фрау Ирма? – Ольга вспомнила встревоженные лица часовых. – Снова это… животное?

– Наверное, можно и так сказать. – Старуха потерла ладонь об ладонь паучьим каким-то движением. – Животные нападают, а люди медленно сходят с ума. Те, что послабее, не такие, как мы с вами. – Она снова уставилась на Ольгу, сказала без единой вопросительной нотки: – Вы ведь тоже очень особенная женщина, фрау Хельга. Я сразу это почувствовала.

– Что именно? – Ольга очень старалась казаться растерянной и удивленной. Вот только получилось ли?

– Вашу силу. Знаете, у меня с детства есть этот дар – видеть людей насквозь. Это и у меня, и у Отто наследственное: у меня сильнее, у него слабее. Но даже его дара хватает, чтобы понять, кто ему враг, а кто друг. На допросе хватает обычно несколько минут, чтобы все понять.

– Это как гипноз? – спросила Ольга просто, чтобы не молчать, чтобы сказать хоть что-нибудь.

– Наверное. – Старуха пожала острыми плечами. – Кого-то я вижу, а кого-то, вот как вас, например, прочесть не могу. Как думаете, хорошо это или плохо?

– Не знаю, фрау Ирма.

– Я думаю, плохо. Я привыкла понимать о человеке все с первого взгляда. Еще с детства привыкла. Когда-то эта способность казалась мне ужасно скучной – видеть насквозь и знать наперед. Но со временем я начала ценить этот дар. Есть определенные сложности в общении. Трудно сохранять беспристрастность с людьми, которые улыбаются тебе, говорят комплементы, но в душе тебя ненавидят. Но я научилась себя сдерживать. А в этой стране… – Она надолго замолчала, словно подбирая правильные слова, – в этой стране слишком много тех, кого я не могу прочитать, как открытую книгу. Это странно и тревожно, не находите?