Государыня for real

– Симеон, о Диас мио! Где укус?

Левинсон закатил глаза. Они застряли в гнуснейшем бараке, вокруг ад и снова ливень, впереди, очевидно, позорная гибель, а черноглазая девица никак не может успокоиться. Дай да подай ей Сеню, хоть на блюдечке, хоть на банановом листочке.

– Вот, – Столыпин протянул руку. Нижняя губа его предательски дрожала. – Кармен, как вы думаете, насколько это опасно?

Бразильянка откинула волосы за спину и увлекла Столыпина поближе к окну, а точнее, к дыре в деревянной стене, сквозь которую пробивался дневной свет вместе с каплями дождя.

Внезапно барышня громко вскрикнула и выпустила руку обер-камергера.

– О нет, Симеон, о нет! – зарыдала она, как акционер «Владычицы морской» после Великого электрического краха. – Нет, во имя святой Марии, только не это!

– Да что там еще, маленькие негодяи? – пробурчал Левинсон и с кряхтеньем поднялся из своей уютной ямки, выкопанной им самолично во влажном земляном полу барака.

Семен громогласно страдал, баюкая правой рукой левую. На полупрозрачной коже предплечья, среди пульсирующих вен, алела рана странной формы: два полукруга размером с хороших гусениц. Зрелище было жутковатым, однако Левинсон не собирался идти на поводу у распущенного маменькиного сыночка.

– Ну и что такого? – Креативный директор пожал плечами и зевнул во весь рот. – До свадьбы заживет.

– Не заживет! – прокричала сквозь рыдания Кармен. – Это укус летающего крокодила!

– Кого? – остолбенел Левинсон.

– Мачака, жук-арахис, летающий крокодил, – в отчаянии повторила бразильянка. – Голова как арахис, как орех арахис, зубы мини-крокодила, пятнистые крылья… Размером почти с летучую мышь, но гораздо, гораздо опаснее! Нелепый, страшный уродец! Его укус смертелен! Ооо, дева Мария, о Диас!

– Сме-смертелен? – пролепетал Столыпин. – Как – как смертелен? Как? Я умру? Прямо здесь, в джунглях? А как же моя мамочка? Кто о ней позаботится? Кармен, неужели я умру? О, я уже чувствую жар… Это она, лихорадка! Подступает! Погибнуть во цвете лет из-за крокодильей бабочки? Из-за арахисового жука? Как же так? Не может быть! Бедная мамочка!

– Стоп, Сеня, – Левинсон сурово пресек истерику обер-камергера. – Неужели нет противоядия?

– Есть, есть одно, – Кармен перестала заливаться слезами и нерешительно прикоснулась к драному рукаву Сениной рубахи, когда-то нежно-голубой, а нынче перепачканной папайей, рыбным бульоном и гниющей тропической зеленью. – Всего одно. Но… О Диас… Я даже не знаю, как сказать.

– Все, все сделаю! – вскинулся Столыпин. – Что нужно съесть? Или выпить? Или приложить? Готов на все!

– Вообще-то… О, помоги мне Мария… – Кармен спрятала лицо в ладонях. – У нас есть поверье… Человек, которого укусил летающий крокодил… Этот человек должен в течение двадцати четырех часов заняться… ну, вы понимаете… Или он умрет.

– Что? – расхохотался Левинсон, хотя вообще-то сейчас ему было совсем не до смеха. – Я правильно понял? Укушенный должен немедленно заняться сексом? Или ему, простите за невольный каламбур, конец?

– Ой, – громко сказал Столыпин.

– Галиматья какая-то, – не поверил креативный директор. – Бред сивой кобылы. Точнее – бред пятнистой бабочки.

– Клянусь девой Марией! – Кармен размашисто перекрестилась и молитвенно сложила руки. – Я понимаю, как это звучит, сеньоры! Но это то, что я знаю. Это то, что все венесуэльцы, эквадорцы, колумбийцы знают. Все говорят так. Других противоядий нет. Простите.

Столыпин беспомощно хлопал белесыми ресницами. Левинсон с усмешкой наблюдал за наивным барашком. Он не особо поверил страстной Кармен, но уже почти жалел, что арахисовая бабочка укусила не его. Тогда Мелисса не смогла бы отказаться от объятий милого Габи. Во имя спасения жизни. Она бы точно согласилась. А если нет – зачем Габи тогда вообще жить?

– Но… но кто?.. С кем мне…? Кто мне поможет вылечиться? – спросил наконец Столыпин, не отрывая глаз от красного укуса на руке. Гладкие, в юношеском пуху щеки Семена покрылись пятнами, неплохо сочетавшимися с его заляпанной рубашкой.

Кармен потеребила бахрому своей синей накидки, потом сказала:

– Симеон – вы спасли мне жизнь однажды. Помните, там, в Ла-Гуайре? Это было прекрасно. Я ваша вечная должница. Я бразильянка, я не забываю добро. Я помогу вам выздороветь. Даже если это будет стоить мне чести.

Левинсон хмыкнул на весь барак. Кармен бросила на него огненный взгляд.

Столыпин уткнулся лбом в бревенчатую стену.

– Я… Я не могу, – глухо вымолвил он наконец. – Спасибо, но… нет, не могу. Я помолвлен… У меня невеста. Алиса. В Лондоне – вы бывали в Лондоне, Кармен? Там очень красиво весной. Очень романтично. Тюльпаны повсюду…

– Но вы никогда не говорили о ней! – вспыхнула Кармен. – Невеста? Не верю! Мама – си, кларо! Она вас любит и ждет – живого, Симеон. Живого и здорового! Но невеста – нет у вас никакой невесты! Но крео! Не верю!

– Вообще-то есть у него невеста, – влез Левинсон, хотя его никто не спрашивал. – На корабле он мне все уши про нее прожужжал.

– Но импорта! Неважно! – Кармен гордо вскинула голову. – Я все равно спасу ему жизнь!

– Гавриил, что мне делать? – Семен схватил Левинсона за плечо. Сильно вцепился, до синяка. Левой, укушенной рукой. – Умереть? Или изменить невесте?

Левинсон приготовился было процитировать любимейший афоризм Гора Видала: «Никогда не упускай случая заняться сексом или выступить по телику», потому что случай тут был просто идеальным, – но в последний момент просто сказал:

– Ты зачем сюда приехал, приятель? Доказать мамульке, что ты уже не маленький? Ну так покажи себя мужчиной. Отличный шанс.

– Но… Я не совсем понял, что именно вы мне советуете…

– Габриэль! – послышался знакомый голос от двери. – Рапидо! В шахту!

Левинсон обернулся.


В светлом проеме вырисовывался четкий силуэт. Мелисса. Он не видел возлюбленную с позавчерашнего дня, когда их всех потащили в этот отвратительный барак, а ее подхватил под локоток красавчик в доспехах – высокий, очень высокий, выше Левинсона на две головы, – и со всем возможным почтением повел пить кофе. Скорее всего, дело было в испанской военной форме, которую все еще носила Мелисса. Но может, сработала ее убийственная харизма.

– Я! Я тоже в шахту! – Столыпин отцепился от Левинсона, отстранил возмущенную Кармен и бросился к Мелиссе, перепрыгивая через лежащих на земле индианок. – Мелисса Карловна, возьмите меня тоже!

– Семен, тебе там точно делать нечего, – устало возразила Мелисса, проходя в барак.

Ее снова сопровождал рослый конкистадор, тот самый, что увел ее пить кофе два дня назад. Сегодня испанец опять был в доспехах, но уже без шлема, и можно было во всех подробностях разглядеть его одутловатое потное лицо с красным хлюпающим носом, тоже немаленьким, и треугольной бородкой.

– Ты слабенький, сразу там сгинешь, – продолжила Мелисса. – Я договорилась, чтобы тебя оставили наверху, чистить бананы. Сказал бы лучше спасибо.

– Нет, хочу в шахту, – заупрямился Столыпин, оглядываясь на Кармен. Бразильянка сердито скрестила руки на пышной груди. – Здесь, эээ, слишком много соблазнов, – Он принял мученический вид осужденного на смертную казнь. – Я все равно умру через двадцать три часа. Так пусть же я погибну в дикой шахте, но благородным человеком! Меня Гавриил научил.

– Чему? – Мелисса выглядела ошарашенной. Но все равно прекрасной. Ей чертовски шла эта короткая стрижка, очаровательно-кудрявая от повышенной влажности. – Чему он тебя научил? Как умереть через двадцать три часа?

– Он научил меня мужскому благородству! – торжественно провозгласил Столыпин.

– Ты просто смешон, приятель, – сказал Левинсон, подходя к Мелиссе. – Не слушай придурка. Где я и где благородство?

– Верно, – прищурилась Мелисса.

Левинсон метнул максимально пренебрежительный взгляд на мрачного испанца – насколько вообще можно облить презрением человека, на которого приходится смотреть задрав голову. Тот демонстративно высморкался в грязную тряпку, не обращая ни на кого внимания.

Левинсон адресовался к Мелиссе:

– Где ты была все это время? И зачем меня посылают в шахту?

Мелисса, мило улыбнувшись своему устрашающему кавалеру, перешла на немецкий:

– Боюсь, русский они немного знают. Ты еще помнишь Дойч?

– Я все помню, любовь моя, – ответил Левинсон с ужасным произношением.

– Твой акцент уродлив, – поморщилась Мелисса. – Но это неважно. Буду говорить коротко, чтобы ты все понял. Меня приняли за посланницу короля Испании Луиса Второго. Окружили комфортом. Этот милый мальчик по имени Карлос, – она покосилась на испанца в доспехах, – боится пальцем меня тронуть. Мечтает на мне жениться, чтобы приблизиться к королевскому двору.

– Каждый может надеть форму их армии и сказать, что он приятель короля, – с трудом собрал лексику Левинсон. – Почему они поверили вранью?

– Я доказала, что я человек неслучайный. Я знаю секрет философского камня.

– Нет, – сказал Левинсон. – Шоу «Воздушный замок» видели все. Но никому не удалось повторить трансмутацию. Ты знаешь не больше остальных.

– А вот и знаю, мой милый, – Мелисса самодовольно усмехнулась. – Точную формулу мне передал граф Вяземский.

– А, владелец секрета, – вспомнил Левинсон. Граф немало судился с программистами, просчитавшими формулу философского камня в прямом эфире «Всемогущего», и доказал-таки свои права на алхимический святой Грааль. – Негодяй.

– Но что будет с нами, Фрау Майер? – проныл Столыпин на превосходном немецком. Потом, видимо, вспомнил, что ему немного осталось на бренной земле, и добавил в голос немного безысходности и трагизма: – Я не для себя спрашиваю, мне-то уже все равно. Просто любопытствую, чтобы отвлечься от мыслей о неизбежной смерти. Но я не жалуюсь, нет! Как говорил Шиллер, «великие души переносят страдания молча». Я просто молчу и жду, когда мое сердце остановится. Коротаю время в светской беседе. Так что вы сказали испанцам про нас?

Левинсон пригляделся к обер-камергеру. Что-то не похож он был на умирающего. Даже и красные пятна на щеках прошли. Мелисса закатила глаза, как давеча и сам креативный директор:

– О Майн Готт, Семен, когда ты прекратишь неистово жалеть себя? Даже не собираюсь интересоваться, почему ты так уверен, что скоро отправишься на небеса.

– Но… – вякнул Семен.

– Неинтересно! – отрезала Мелисса. – Про индианок и Кармен я сказала, что это новые рабыни короля, которых я везу Луису по спецзаказу. А магниты Луису Второму якобы нужны, чтобы построить доселе невиданный, парящий в воздухе памятник.

– Кому? – задал глупый вопрос Столыпин.

– Что кому? – не поняла Мелисса.

– Памятник.

– Себе, разумеется, – вздохнула Мелисса. – Не рабыням же. Семена они считают нашим поваром, а тебя, Габриэль, ловцом жемчуга.

– Чего? – растерянно переспросил Левинсон на чистейшем русском. Испанец подозрительно на него посмотрел, но потом отвлекся на серию чихов с последующим вытаскиванием грязной тряпки.

– Ловец жемчуга, ныряльщик, – нетерпеливо перевела Мелисса и снова перешла на немецкий: – Мне нужно было объяснить, зачем ты с нами. Карлос решил, что ты мой любовник и хотел тебя убить. Из аркебузы. Слишком глупый финал нашего путешествия. Я ему наплела, что у нас тобой ничего нет и ты нам нужен только для того, чтобы искать жемчуг в Апуре. Будто бы король заказал жемчужную корону для своего нового магнитного памятника. Карлос простой вояка, он не в курсе, что жемчуг не магнитится, а потому успокоился на твой счет.

– Почему же нас всех до сих пор не отпустили? – встрял Столыпин. – Король Луис ведь ждет! – прибавил он по-русски, очевидно, специально для Карлоса, который одарил его высокомерным взглядом.

– Они совсем не дураки, – призналась Мелисса. – Поверили мне во всем, но на всякий случай решили проверить. Отправили гонца в Каракас, к наместнику короля. Как только гонец вернется с интересным известием о том, что наместнику ничего не известно о моем вояже по джунглям, нас тут же и пристрелят. В лучшем случае – отправят вниз, добывать чертов свинец.

– Не понял! – возмутился Левинсон. – А почему меня уже сейчас отправляют под землю?

– Да, ну, тут незадача вышла, – Мелисса несколько замялась. – Из-за проливного дождя затопило одну шахту. Карлос пошел туда оценить ущерб, наклонился над колодцем, у него с шеи сорвался золотой крест, очень ценное распятие, фамильное сокровище. Крест упал на самое дно. А ты же у нас ныряльщик, так что… Прости. Не знаю, как теперь выкрутиться. Может, ты придумаешь, Герр Креативный Директор? Только быстро. Идти надо прямо сейчас.

– Я знаю, Гавриил, – торжественно сказал Столыпин, глядя на Левинсона с выражением канонизированного святого, только что оказавшегося на самой почетной створке триптиха, – я знаю, что мы вскоре встретимся с вами в другом, лучшем месте. Видно, такой сегодня день. Роковой для всех нас. Но ничего! Ничего! Не падайте духом, мой дорогой Гавриил. Через двадцать три часа мы увидимся с вами в раю. Забронируйте мне там хорошее местечко под яблоней. Сорта «Апорт», пожалуйста.